Алексей Курбак – Виновник (страница 2)

После выписки будущая прима ещё неделю провела дома, в основном лежала – гнойная ангина прошла, но держалась слабость, голова кружилась и постоянно хотелось спать. А когда она наконец попыталась встать поочерёдно в первую-вторую-третью-четвёртую позиции, чуть не сомлела от боли. Тут-то дурёха наконец начала что-то соображать. Но было поздно.

Сломанная лодыжка прирастала неправильно, со смещением, в голеностопном суставе получился «подвывих». Лечить начали в той же районной поликлинике, хирург попытался устранить деформацию вручную, под местной «заморозкой». В ноге затрещало, от боли девушка потеряла сознание, а очнулась – гипс, как в старой комедии «Бриллиантовая рука». Но там, в кино, всё кончилось хорошо, а её приключения на этом только начались. Месяц в гипсе, контрольный рентген – и всё сначала, уже в отделении травматологии.

Теперь ногу разре́зали под наркозом, что-то там подчистили, подровняли, составили косточки как надо, приложили какие-то пластинки, вкрутили винты, и – снова в гипс, на два месяца. Срослось, сказали ей, правильно, но… Но прежняя подвижность уже не вернётся. Никогда. Болеть не будет, и ходить она со временем научится нормально, а вот в «первую», «четвёртую» и прочие позиции ей уже никогда не встать, и о пуантах лучше забыть, раз и навсегда.

«Да ничего страшного, девушка! – выписывая справку, сказал ей молодой, серьёзный, оптимистично настроенный доктор в красивых очках и с табличкой «реабилитолог» на кармашке халата, – У вас вся жизнь впереди, а на вашем балете свет клином не сошёлся!.. Глупо зацикливаться на чём-то одном!.. Вот, например, я, честное слово, в театре бываю от силы раз в год, жена на свой день рождения заставляет ходить – и, поверьте, прекрасно себя чувствую!.. Найдёте себе другое занятие, поинтереснее и не такое трудное… в медицину, скажем, не хотите?»

Глупо зацикленная несбывшаяся прима выслушала серьёзного примерного оптимиста, покивала, улыбнулась через силу деревянными губами. Нет, в медицину ей не хотелось. И других занятий, неважно, трудных или нет, не хотелось, вообще никаких, только танцевать, пусть уже не первые роли, а хотя бы в кордебалете. Она пришла в училище вся в слезах и показала справку Лидии Михайловне.

Врачиха прочла страшное слово «контрактура», раздела зарёванную дурочку, подвигала исхудавшую ножку туда-сюда и со вздохом сообщила: «Да, коллеги целиком и полностью правы. История с балетом у тебя на этом закончена». Накапала валерьянки и утешила – не у неё одной балетная карьера прерывается подобным образом. «Вот, помнится, только в прошлогоднем выпуске двух девочек пришлось списать из-за неимоверно раздувшейся груди, а одна – да ты её наверняка знала – ни с того ни с сего за полгода вымахала чуть ли не на двадцать сантиметров, а данные имела не хуже твоих, ну и кто ж её, такую дылду, после этого на сцену выпустит?.. А про музыкантов – скрипачей, пианистов, вынужденных уходить из профессии по причине спазма пальцев, слыхала?.. И у певцов с голосовыми связками тако́е бывает – во сне не приснится!»

Рёва проглотила валерьянку и возразила: пальцы, мол, можно разработать и вылечить каким-нибудь лазером, от лишнего роста таблетки наверняка есть всякие гормональные, а грудь – вообще ерунда, её подре́зать – раз плюнуть!.. На эти речи добрая докторша только покрутила пальцем у виска: «Ну, милая, думай, что говоришь…»

«Милая» дальнейших утешений слушать не стала – поехала к бабушке, про бесславный конец балетной истории ничего не сказала, попила с ней чаю, подождала, пока та займётся посудой, а сама пошла в ванную. Там взяла из аптечки едва начатую упаковку таблеток с приклеенным аккуратной бабушкиной рукой ярлычком «от давления», проглотила все двадцать восемь, запила тёплой водой и удалилась.

В инструкции было написано: «действие начинается через пятнадцать-двадцать минут и достигает максимума через два-три часа». За четверть часа она добралась до остановки сорокового трамвая «Горный институт». Этот маршрут дурочка выбрала по принципу протяжённости – от начальной до конечной более полутора часов, ей хватит. Вошла в вагон, уже чувствуя слабость и потемнение в глазах, села возле окошка, зажмурилась и поплыла в небытие.

Вот тут мой совсем маленький кусочек вины кончается и начинается уже значительно бо́льшая Костина часть.

Он – виноват?.. Конечно! Он, и только он виноват – один и практически во всём. Кто же, как не он, виновен в том, что дурёхе не дали умереть, как было задумано?.. Какого чёрта полез не в своё дело?.. Кто его просил?!.. Ведь умри она тогда – и ничего из теперешнего ужаса не случилось бы!.. То есть, разумеется, всё произошедшее в мире произошло бы, но – уже без неё, ничего теперешнего не случилось бы С НЕЙ, а это главное.

Тогда, в трамвае, никто не обращал внимания на худенькую девушку с бледным лицом и закрытыми глазами, сжавшуюся комочком на жёстком неудобном кресле. Вагон шёл, как ходил уже не первый десяток лет, постукивал колёсами на стыках, шипел пневматикой дверей, металлический голос объявлял остановки, и никому не было дела до дурочки, умирающей у окна. Никому, кроме него.

За каким хреном он вскочил в ту «сороковку», Котик и сам потом не смог вспомнить.

Почему «Котик»?.. Ну, тут всё просто: Котиком его, Костю, в детстве называла мама, её как-то услыхал кто-то из дворовых друзей, и пошло… ну и мне понравилось. Ему, вообще-то, эта кошачья кличка очень даже подходит – весь такой гладкий, блондинистый, то есть как бы белый и пушистый, ласковый, ленивый и бездельник к тому же. У наших соседей был такой Филя, в смысле кот, тоже породистый, красивый толстый белобрысый лентяй.

Я и так, и этак выспрашивала, как он, в смысле Костя, там, в трамвае, оказался, а он только посмеивался: «Хочешь верь, хочешь нет – не собирался я на нём ехать, и спасать никого не собирался… просто так получилось».

Аккумулятор некстати сел или отсырело что-то, машина не завелась, такси надо было ждать минут двадцать, а ждать не хотелось – вот и все причины. Вышел на улицу, надеясь тормознуть какого-нибудь бомби́лу, а тут трамвайчик – подкатил, приглашающе распахнул двери… Он вошёл, законопослушно оплатил проезд, огляделся в поисках свободного места, не нашёл, увидел симпатичное личико, присмотрелся… Что-то в миловидной худышке показалось странным… Что?.. Да ведь она вроде не дышит?.. Или это ему кажется, потому что девушка просто крепко спит?.. В следующую секунду в её сумочке заверещал мобильник, а она и не подумала его взять, даже не пошевелилась.

Тогда мужчина повёл себя совершенно не по-джентльменски: шагнул к странной пассажирке, похлопал по щеке и позвал: «Эй, барышня!.. Вам звонят, проснитесь!» Она не отреагировала, и Котик, опять же в нарушение всех правил приличия, полез в чужую сумочку, достал чужой гаджет, провёл пальцем по экрану… «Катенька! – тревожно спросил абонент «бабушка», – А куда ты подевала мои таблетки?..»

Глава вторая

Катя и Костя

Так он меня, дурёху, и спас, в чём и состоит его почти главная вина. Нет, конечно, спасал меня на самом деле уже не он – он сам ничего бы не смог, он и дыхания искусственного делать не умел, его роль ограничилась диким воплем: «Остановите трамвай, здесь человек умирает!» Да, и в «Скорую» меня отнёс на руках тоже он, и в больницу со мной поехал, зачем-то назвался знакомым… так ему и поверили – какой, на фиг, знакомый!.. Если знакомый, почему ж ты даже фамилию этой дурочки не знаешь?

Знакомый, незнакомый, но и не дурак, точно – это же он, а не кто-нибудь из медиков, первым догадался набрать бабусю и спросить, какие такие таблетки у неё пропали. Поэтому в приёмном покое их встречали, можно сказать, во всеоружии. Откачали дурёху. Не сразу, понятно – в сознание пришла на третьи сутки, искусственную почку подключали, и трубка в горле долго торчала, потому что какой-то центр в мозгах парализовало.

Бабушка, кстати, сама буквально через два часа тоже в больницу угодила, только во «вторую», к чёрту на кулички, и не в реанимацию, а в кардиологию, с инфарктом, и мама потом две недели на части разрывалась – по очереди возила нам апельсины и шоколадки медсёстрам. Кроме того, узнав об отчислении любимой дочурки, мамочка кинулась в училище и в поисках справедливости обила все пороги, дошла до самого директора. По-моему, она так и осталась при своём мнении, будто бы мой юный талант загублен чьими-то подковёрными интригами да злыми кознями.

У моего скорбного ложа они и познакомились, моя родительница и мой спаситель – припёрлись оба с апельсинами, как в зоопарк к мартышке какой-нибудь, стоят и не знают, куда их, апельсины, воткнуть. Я бы сказала куда, если б могла, но трубка в горле мешала, даже заржать не получилось.

Он, Котик, маме сразу понравился, ещё бы – такой импозантный, солидный… это он, наверно, специально для неё вырядился, а по жизни я его кроме как в джинсе́ ни разу и не видала. И побрился, гад. Ну, «гад» – это я сейчас говорю (или думаю – говорить-то мне не с кем), а тогда, само собой, я тоже его готова была на руках носить, если бы подняла, а с его габаритами такое под силу разве что штангисту-рекордсмену.

И настолько он ей, маме, понравился, что в её сдвинутых на балетной почве мозгах взамен несбывшейся театральной мечты тут же, в палате на четыре койки, родилась мечта другая: несчастную дочурку следует немедленно осчастливить, выдав замуж за вот этого пусть не принца, но умницу и красавца.