Алексей Кукушкин – Капитан флота Республики Святого Марка (страница 18)

Простой камзол, начищенная обувь, и всегда рядом блокнот, куда он что-то записывал. С первого дня он обошёл весь корабль, посмотрел в глаза каждому, кто стоял у весла или работал с такелажом. А потом сказал:

«Я не буду требовать от вас того, чего не сделаю сам».

И мы поверили. Поверили потому, что видели его раньше на «Роккафорте», где он не боялся прыгнуть в воду за матросом, и на рейде у Лиссы, где он говорил с офицерами как с равными. Кто-то пришёл к нему с Корфу, кто-то из Ровиго, а кто и с Далмации и с острова Вис. Но теперь мы были на «Сан-Иньяцио», и если наш капитан, такой, как он, то мы готовы плыть за ним хоть до Константинополя, хоть до самого Гибралтара.

Родители Анджело Эмо узнали о повышении через несколько дней из письма. Мать написала ответное послание, отпарвленное в красивом конверте, в котором было больше слёз, чем слов. Она писала:

«Ты сделал нас гордыми. Твой отец прав — ты всегда был создан для моря».

Отец же ограничился одной фразой в записке:

«Не забывай, что быть капитаном, не значит только командовать. Это значит нести ответственность за тех, кто стоит рядом с тобой».

А мой дядя, тоже служивший когда-то на флоте, приехал ко мне сам, принёс бутылку старого вина и сказал:

«Теперь ты настоящий Эмо. Не по крови, а по делу и я буду рад с тобой выпить, когда предоставиться подобная возможность».

Через неделю после назначения капитан Эмо сел за стол в своей каюте и написал письмо в Смирну дорогой его сердцу Беатрикс Морозини. Его слова были осторожными, но полными чувства:

«Миледи, сегодня я стал капитаном „Сан-Иньяцио“. Вы помните ту комнату с видом на море? Тогда я был лишь юнцом, потерявшимся в мире, который казался таким большим. Теперь я знаю, куда иду. И если бы Вы могли видеть этот корабль — он великолепен, как город на воде. Я часто вспоминаю Вас и те вечера за ширмой. Возможно, они были единственным временем, когда я чувствовал себя не только моряком, но и человеком. Если Вы всё ещё помните меня, то знайте, что я не забыл ни Ваш голос, ни Ваш взгляд, ни ту ночь, когда мы вместе смотрели на закат над Эгейским морем».

Анджело Эмо вышел на палубу ранним утром, когда солнце только-только коснулось воды своими первыми лучами. Воздух был прохладным, но уже обещал скорое потепление, так как весна в Венеции дышала обманчивой нежностью. Он хотел знать каждую доску, каждый канат, каждое орудие. Капитан медленно обошёл корабль от носа до кормы, ощупывая взглядом каждый дюйм дерева и железа. Его рука скользила по планширу, где сверкали недавно начищенные бронзовые пушки. Мачты поскрипывали под порывами лёгкого ветра, такелаж тихо стонал, как будто сам корабль пробуждался вместе с капитаном.

Он начал обход «Сан-Иньяцио» с правого борта орудийной палубы, где стояла дюжина 24-фунтовых орудий. Канониры были уже на месте. Кто-то протирал стволы, кто-то проверял зарядные ящики. Они были одеты в простые рубахи с широкими рукавами, кожаные жилеты и штаны из плотной материи, на поясе висели мешочки с порохом и пулями. Некоторые носили старые треуголки, а другие платки, чтобы не попадала в глаза смола с мачт. Анджело спросил одного из них: «Как состояние пушек?»

«Всё отлично, капитан. Готовы к стрельбе в любую минуту».

Затем он поднялся по деревянному трапу на верхнюю палубу, где стояли ещё две дюжины, на этот раз 12-фунтовых орудий. Здесь работали боцманы, проверяя такелаж и канаты. Один из них, бородатый мужчина из Далмации, громко командовал юнгами, которые карабкались по реям, исправляя зацепившиеся паруса. Запах был характерный: смола, пот, морская соль и немного плесени, особенно в углах, где дерево впитало годы службы. Погода позволяла работать без накидок, и многие были без камзолов, с засученными рукавами, их загорелые спины блестели от пота и масла.

Затем Анджело перешел на бак, который встретил его полумраком и запахом дымного масла и старого дерева. Здесь стояла ещё пара 12-фунтовых орудий, готовых к бою. Матросы закрепляли последние ящики с порохом, проверяли зарядники и веревки для отката. Это были люди со всего побережья: греки с Крита, хорваты с Далмации, венецианцы из Ровиго и даже один беглый янычар, который перешёл на службу Республике несколько лет назад. Все они работали слаженно, как части одной машины. Увидев капитана, старший канонир просто сказал:

«Если ты знаешь, как ими пользоваться, мы с тобой».

Трюм встретил молодого капитана холодом и сыростью. Там пахло морской водой, дубовой корой и древесиной, которая набрала влагу за долгие годы плавания. Здесь хранились припасы: бочки с сушёным мясом, хлебом, вином и водой, ящики с пулями, мешки с порохом и катушки с канатами. Два матроса пытались заделать небольшую течь у кормы, путем конопатки щелей между досками. Работа была невидимой, но важной. Один из них, юнец из Корфу, заметил нового капитана и тут же выпрямился:

«У нас всё в порядке, капитан. Ни капли лишней воды».

«Хорошо, потому что корпус эта наша опора. Без него мы станем просто дуршлагом для морской воды».

Эмо поднялся на палубу и направился к узкому трапу, ведущему в его каюту. Деревянные ступени, отполированные бесчисленным количеством шагов, поскрипывали под ногами, а пропитанные маслом доски мягко поблескивали в тусклом свете.

Каюта встретила его уютной тишиной. Небольшая, но продуманно обустроенная комната хранила атмосферу домашнего очага среди морской стихии. У окна располагалась массивная кровать из тёмного дерева, рядом располагался рабочий стол, заваленный морскими картами и навигационными инструментами. Полки вдоль стен ломились от книг, многие из которых были исписаны его собственными заметками.

В углу стоял заветный ящик с личными вещами, а возле окна резная трубка из Смирны, напоминание о далёких путешествиях. Рядом с ней лежал походный блокнот, в котором капитан скрупулёзно записывал свои мысли, наблюдения и замечания о службе во флоте.

Присев за стол, Эмо аккуратно расправил форменный камзол. Его взгляд устремился в окно, откуда открывалась величественная панорама: извилистый канал, величественный Арсенал и бескрайние морские горизонты, которые отныне становились его судьбой, его путём, его предназначением. В этом зрелище было что-то завораживающее, словно сама судьба раскрывала перед ним свои карты.

Когда он снова вышел на палубу, день уже вошёл в свои права. Солнце поднялось выше, воздух стал теплее, а голоса матросов стали громче. Он знал, что это лишь первый день. Но если сегодняшний осмотр дал понять одно, то, что «Сан-Иньяцио» жив, и экипаж готов плыть за капитаном, которому доверяет.

А вечером, когда закат Солнца окрашивал воды лагуны в золотисто-багровые тона, Анджело стоял на юте своего корабля, вглядываясь в величественный силуэт Венеции. Город, словно драгоценный камень, сверкал в лучах заходящего солнца, а мысли капитана уносились далеко за горизонт.

«Это только начало», — думал он, вдыхая солёный воздух. — «Впереди штормы и битвы, испытания и победы. Но сегодня… сегодня я счастлив. Сегодня я стал капитаном, а значит и частью великой истории Республики».

Быть капитаном, это не просто титул или власть. Это тяжкий крест ответственности за сотни жизней, доверившихся твоему ведению. Это стать живым воплощением силы Венеции на морских просторах, защитником её интересов и хранителем древней славы.

Эмо понимал: его путь только начинается. Впереди ждали бури и испытания, победы и потери. Но в этот момент, стоя на палубе своего корабля, он наконец осознал, что он нашёл своё истинное призвание. Его судьба переплелась с судьбой корабля и его команды, а сердце наполнилось гордостью и предвкушением грядущих свершений.

В этой тишине, нарушаемой лишь плеском волн о борт корабля, Анджело чувствовал, как внутри него рождается новая сила человека, нашедшего свой путь в этом мире.

Через несколько дней Анджело стоял у прилавка, за которым двое торговцев: старый Стефано из Ровиго и молодой Джакомо из Крита, суетливо раскладывали товары и переставляли гири. Эмо сразу вспомнил арабских торговцев из Смирны, так как они были чем-то похожи. Перед ними лежала деревянная таблица мер, покрытая пылью и маслом от рук, а рядом стояли: весы, сосуды для измерения зерна и мешки с солью.

"Скажите, господа, — начал Анджело, склонившись над столом, — как вы определяете количество соли или муки, когда торгуете с греками или турками? Я слышал, что ваши меры не всегда совпадают с чужими".

Джакомо усмехнулся: "Это так, капитан. У нас в Венеции есть минот, он же называется малый мюид, равный руке, вот такому размаху, — и торговец раздвинул руки, показывая примерную длину. — А мюид, это уже 24 минота. Но если мы продаём соль в малых свертках и мешочках, то используем четверть,quartaruol, который составляет всего лишь 1/8 минота. Так что всё зависит от того, кто покупает: купец получит мюид, а простой горожанин quartaruol".

"На эти два процента и живем", - добавил Стефано, поднимая бронзовую гирю: "А вес — дело особое. Есть крупный ливр то 477 граммов. Он нужен для тяжёлых товаров. Лёгкий ливр всего 301 грамм, использующийся для обычных, а монетный ливр весит всего 23 грамма, но его используют для золота и серебра. И все они делятся на свои унции. Никогда не смешивай их, капитан, или тебя обманут быстрее, чем ты успеешь перекреститься".