Алексей Куксинский – Скоропостижная жизнь (страница 3)
И порно некоторые смотрели, почти не таясь, в рабочее время прямо на рабочих местах. Во время командировки Гай с удивлением обнаружил в себе какую-то брезгливость по отношению к контенту только для взрослых, которую он не замечал на родине. К счастью, самые активные любители порнухи сидели в дальнем конце кабинета, а его ближайшие соседи ‒ сантехник Саша и электрик Юра ‒ больше интересовались автомобилями и компьютерными играми, чем буккаке и милфами.
Гай ещё немного поизучал альбом с чертежами следующей площадки, при каждом перелистывании страницы просыпая на себя песок, набившийся между листами бумаги. Он рассеянно стряхнул мусор с одежды и в очередной раз убедился, какие у него теперь худые коричневые ноги, как у эфиопского марафонца на олимпийском забеге. Каждый раз, когда он звонил домой по скайпу, мама ахала и спрашивала, нормально ли он питается. С питанием всё было нормально, а с желанием есть ‒ не очень. Здесь было слишком жарко, а его аппетит на жаре притуплялся. Казалось, его желудок съёжился от жары, и в него просто не влезало столько пищи, как раньше, в холодном северном Минске. Котлеты и салата, которыми он пообедал, он насытился до вечера. Не стоит забывать также о тех ломтях дыни, которыми угощал его Станиславович. Иногда на него накатывала пищевая ностальгия, и безумно хотелось тех продуктов, которые достать здесь было нельзя ‒ сала, солёных огурцов, настоящих белорусских драников. Но человек привыкает к любым условиям, привык и Гай. Он часто вспоминал где-то прочитанную историю о том, как молодой монах жаловался старому отцу-пустыннику на засилье саранчи. Старик отвечал: когда саранча попала мне в похлебку в первый раз, я все вылил. Затем, во второй раз, я выбросил саранчу, а похлебку съел. В третий раз я съел все, и похлебку, и саранчу. А теперь, если саранча пытается выбраться из моей похлебки, я отправляю ее обратно.
Гай вышел в коридор и отправился к себе в комнату. Спустился по лестнице, вышел в удушающую жару и вошёл в прохладу жилого модуля. Его комната была на втором этаже. Комната, логово, номер, лежбище, блок ‒ все называли места своего обитания по-разному. Для Гая это была комната, просто комната в двенадцать квадратных метров с койкой, столом, парой стульев, шкафом, кондиционером и маленьким холодильником. Туалет и душ ‒ направо по коридору. Убирались здесь часто, итальянцы наняли какую-то местную компанию, принадлежащую двоюродному брату главы местной администрации. Если глава сменится, сменится и фирма. Здесь бизнес был устроен именно так. Гай помнил, это уже произошло однажды за время его работы. На еженедельной планёрке присутствовало десятка полтора местных, все при должностях, а через неделю, на следующем совещании зал заполнился совершенно незнакомыми Гаю людьми. Должности были те же, а люди, занимающие их ‒ новые. Они, как и их предшественники, смотрели на сидящих напротив европейцев такими же ничего не выражающими загадочными чёрными глазами. Гай шёпотом спросил Лонского, руководителя проекта, что случилось. Сменился местный диванбек, отвечал Лонский тоже шёпотом, новый из другого каната, и на все должности привёл своих родичей. Это показалось Гаю забавным, и даже напомнило немного родную Беларусь, где президент тоже тасовал руководителей разных уровней как аферист-картёжник перебирает карточную колоду, чтобы облапошить доверчивого лоха. Как всегда, в роли лоха выступает народ, что здесь, что в Беларуси.
Гай шёл по коридору второго этажа, прислушиваясь к звукам. Где-то смотрели телевизор, где-то играли в ФИФА-2018. В душе тоже кто-то мылся, шумела включённая вода. Гай зашёл в санитарный блок и вымыл руки тепловатой водой. Здешняя вода годилась только для мытья, пить её было запрещено, хотя местные употребляли её без всяких последствий. Он сполоснул руки до локтя и плеснул в лицо несколько горстей воды. Из душа вышел Сергей из отдела снабжения, по грудь замотанный полотенцем. Салют, сказал он. Здорово, ответил Гай и выключил воду. Он пошёл по коридору за Сергеем, при ходьбе переваливающимся с ноги на ногу, как утка. Он почему-то считал это признаком крутости. Через несколько секунд Гай уже открыл дверь своей комнаты, а Сергей ковылял дальше, роняя на линолеум капли воды. По этим каплям, как по крошкам хлеба в сказке, его можно было выследить. Ключ, как всегда, застрял в замке и Гай несколько секунд аккуратно шевелил его в скважине, как домушник. За девять месяцев командировки и Гая так и не возникло чувство дома или какого-то уюта при возвращении сюда. Здесь ничто не напоминало о нём, не было ни фотографий, ни украшений, ни памятных личных вещей. Все его вещи помещались в шкафу и в тумбочке, и их можно было без жалости оставить и уехать навсегда. Гаю нравился его спартанский незатейливый быт, ему не нужно было ни о чём беспокоиться, ему наконец-то здесь, в нескольких тысячах километров от дома удалось избавиться от гнёта вещей, как монаху-отшельнику, любителю саранчи, или дервишу.
Герман лёг на застеленную серым одеялом койку и заложил руки за голову. Два года назад он даже не представлял, что жизнь так круто изменится, только ему было непонятно, к худшему или лучшему приведут эти изменения. Сейчас самое время закурить, если бы он курил. Гай посмотрел на часы ‒ было только начало второго, самый разгар жары. Кондиционер он никогда не выключал, здесь по-другому было не выжить. Так делали все, а конденсат от внутренних блоков собирался в специальную ёмкость, и эта вода использовалась для технических нужд.
Незаметно Гай задремал, проснулся от того, что затекли закинутые за голову руки. Он снова посмотрел на часы, перевернулся на бок и уснул. Дневной сон стал для него нормой, больше здесь было нечем заняться.
Разбудил его сигнал оповещения на телефоне. Гай поморгал глазами, привыкая к свету. Во сне он натянул на себя одеяло от холода. Он посмотрел на экран телефона. Сообщение от Конона, в четыре состоится совещание, посвящённое производству работ на объектах. Гай поморщился. Опять старый болван будет читать нотации, вспоминать, что в его молодости на комсомольских ударных стройках всё было по-другому. Гай не понимал, что такой замшелый осколок прошлого, как Мефодий Кириллович Конон делает у итальянцев в их относительно передовой организации. Конон работал с итальянцами больше двадцати лет, попал к ним в те времена, когда они осваивали бескрайние сибирские просторы, строили одну из веток газопровода с Ямала до Смоленска. Мефодий Кириллович всегда занимал какие-то невнятные должности вроде директора по развитию, или директора по взаимодействию с развивающимися рынками. Гай не знал точно, как сейчас называется должность Конона, сам Мефодий Кириллович считал, что отвечает за идеологию и корпоративный дух организации. Он два или три раза в месяц приезжал из центрального офиса в столице и устраивал длинные скучные бесполезные совещания, искренне считая, что таким образом укрепляет дисциплину, повышает производительность и мобилизует корпоративные скрепы.
На часах было без четверти четыре, и Гай пошёл умываться. По пути в коридоре встретил Юру-электрика с чайником в руках.
‒ Не успеешь, ‒ сказал Гай и показал часы.
‒ Это на вечер, ‒ сказал Юра.
Он пил крепкий чёрный чай, чтобы избавиться от порой мучавшего его поноса от местной острой и жирной пищи.
Гай умылся, дождался, пока Юра наберёт воды из кулера и отнесёт чайник в свой бокс. На совещание они пошли вместе, потому что киповцы, как говорил Юра ‒ это младшие братья электриков. Младшие не значит худшие, отвечал Гай.
В зале совещаний уже было много народу. Конон имел безукоризненную память и тем, кто игнорировал его совещания, мог устроить мелкую пакость вроде командировки куда-нибудь в пустыню, куда пока добирались лишь геодезисты. Юра с Гаем сели рядом у прохода, спереди маячил могучий затылок Станиславовича, который тоже считался инженерным работником. Ровно в четыре к трибуне подошёл Конон, высокий и сухощавый, с лицом опереточного злодея. Он был в костюме, пиджак был застёгнут. Ему было уже сильно за шестьдесят, но Конон был крепок здоровьем и разумом. К счастью, Гай видел его только на таких расширенных совещаниях и никогда не общался тесно.
Конон начал без подготовки, с пролетарской прямотой, со своим вечным колхозным белорусским акцентом, от которого он не мог избавиться, как и президент. Несмотря на то, что он был выходцем из семьи советской партийной номенклатуры, Мефодий Кириллович любил щегольнуть своим мнимым пролетарским происхождением, хотя из всего пролетарского опыта у него была лишь месячная слесарная практика во время учёбы в техникуме.
Все совещания происходили по одному сценарию. Конон начинал рассказывать о недостатках в работе всех отделов и управлений, реальных и мнимых недочётах и пробелах, причём часто придумывал их по ходу речи, и из-за большой территории строительства и большого количества занятых на строительстве людей никто не мог определённо сказать, действительно ли всё, о чём говорил Конон, имело место в действительности. Самые важные тезисы он повторял два раза, по-русски и английски, поскольку здесь всё-таки не все хорошо владели русским языком.