Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 70)

— Трое: я, муж мой да Афонька, паренек поменьше девушки.

— Какой Афонька, уж не тот ли, что в столярной мастерской? — осведомилась Настя.

— Тот самый, смирный парень.

— Знаешь, дочка?

— Знаю. Степкин товарищ. Тятя, я согласна.

Кирилл нанял угол в каморке за пять рублей в месяц. В тот же день Настя перебралась на свою новую квартиру. Отец прожил с нею целую неделю. Утром он уходил на завод, к знакомым рабочим, потом провожал дочь в школу, а вечером просил:

— Почитай що-нибудь!

Девушка читала, старик слушал, и глаза его блестели радостью.

— Учись, дочка, торопись!

Настя вопросительно глядела на отца.

— Умру ежели, сироткой останешься.

— Ты болен? — волновалась она.

— Нет. А люди говорят: жизнь живи, о смерти думай.

Настя рассказала отцу про гору Благодать и могилу Степана Чумпина.

— Бывал… Хороший человек, от него и пошла эта железная жизнь. У нас ведь все благодатское: и заводы, и поезда, каждая железинка.

Усаживал старик девушку рядом с собой и начинал гладить волосы.

— Тятя, о чем ты думаешь?

— Про все, що в жизни есть. Теперь вот Ефросинью вспомнил, маму твою. Ты на нее лицом похожа, только она смирней была, от смиренности своей и умерла допреж времени.

Выпал снег и за одну ночь прикрыл землю толстым слоем, по которому можно было и на санях и на лыжах.

Насте и Степе купили лыжи. Не на коньках, а на лыжах скользили они по пруду, и оба была равны в неуменье ходить.

Кирилл опять стоял на берегу и думал: «Младенцы».

Ребята действительно напоминали младенцев с их первыми попытками ходить. Они часто спотыкались, падали в снег, но это ничуть их не огорчало, а лишь вызывало смех и новое желание научиться.

— Вот теперь мы с тобой поспорим! — радовалась Настя.

— Да уж поспорим!

— Ты на коньках лучше моего, и на лыжах скорей научишься.

— Коньки на лыжи не влияют.

— А все-таки, ноги-то ведь одни.

— Научусь скорей — не завидуй.

— Ты не жалей меня, тогда и завидовать не буду. Не выношу, когда жалеют! — горячилась Настя.

Кирилл Дымников попросил Степу навещать Настю и уехал.

Настя уговаривала пожить еще с неделю, но отец решительно отказался:

— Лошадь там без меня, дом. Чужой глаз — не свой. На рождестве я выеду к станции, встречу тебя.

В первые дни после отъезда отца Настя все думала о нем и грустила. «Слабеет. Трудно одному, маму вспомнил». Бывали часы, когда девушка была готова отказаться от учения и поехать к одинокому старенькому отцу. «Как бы весело и светло стало!» Но вспоминались недавние годы, когда отец ловил прохожих и упрашивал: «Помоги устроить дочку в учение».

В такие часы девушку от слез и горя спасали друзья: Степа и Афонька. Они приходили шумные, морозные, тащили на пруд, соблазняли хорошей гонкой на лыжах.

— Кто же это обещался перегнать нас?.. — напоминал Степа.

— Молчи уж, я тебя и сейчас оставлю, — обрывала его Настя.

Обычно ребята добивались своего: девушка брала лыжи, выбегала и кричала:

— Кто догонит, ау!..

Афонька отставал, и Степе было нелегко соперничать с Настей.

Перед рождеством все трое записались в команду лыжников и начали готовиться к пробегу. В команде были два отряда: один — взрослых рабочих, другой — подростков. Степа, Настя и Афонька записались в отряд подростков. Все предполагали, что первым придет Степа; только он сам думал, что Настя является сильной соперницей. Девушка же не думала о пробеге, все ее мысли занимали рождественский отпуск, отец и Озерки, заметенные до крыш снегами.

Корпус школы заводского ученичества к осени не был отремонтирован, на зиму работы прекратились, и Степа продолжал учиться в мартеновском цехе. Он незаметно для себя многому научился. Умел разбирать сорта железа и руды, определять, готов ли металл к выпуску или не дошел, привык переносить жар и сквозняк. Он часто с Афонькой бродил по всем цехам завода, где присматривался к машинам и станкам, присматривался к людям и работе. В заводской тесноте, среди крутящегося железа, полыхающего пламени, в путанице рельсов все движения должны были быть обдуманы и заучены.

Требовалось большое искусство катать лист, мчаться через весь цех с раскаленной болванкой; малейшая ошибка могла принести увечье, даже смерть. Степа знал, что в будущем ему придется быть рабочим, а может, и мастером в одном из цехов, и он жадно вглядывался, изучал движения. Простую, совершенно не сложную вагонетку приходилось толкать со сноровкой и умеючи.

Отец и мастер все время поучали Степу, рабочие всегда охотно рассказывали, стоило только спросить. Им нравилось, когда молодежь вникала в дело.

Степа по-прежнему часто навещал Настю, у нее в каморке просиживал длинные вечера, но встречать девушку приходил реже. Она сама не хотела этого.

— Теперь я большая.

Всю науку, которая преподавалась в школе, Настя записывала в тетрадочки. Степа тоже решил записывать свою науку. Он завел тетрадки на каждый цех и заносил в них все, что узнавал лично сам и от других. Записи делал у Насти на квартире и хранил тетрадки там же; в бараке не на чем было писать: для этого не водилось стола.

Интересовался Степа и Настиной наукой, но ему она казалась нестоящей, пустой.

— Куда ты пойдешь с ней?

— Куда угодно.

— Н-нет, не удастся. Наука должна быть такая, чтобы вещь учили делать, штуку. А вас учат?

— Не учат.

— Ну и пойдешь в контору, а то к директорскому кабинету дверь открывать.

— Я дальше пойду учиться.

— И обязательно в такое место, где научат вещи делать. Я вот железо делать скоро научусь, потом лист катать. Афонька с деревом орудует.

Настя защищала свою науку, по которой можно все знать.

— А ты делать умей! — настаивал Степа. — Знать все интересно, а делать лучше: полезно и тоже интересно.

Девушка задумывалась и видела, что Степа во многом прав; ей и самой захотелось не только знать, но и делать.

— Так и скажи в школе, чтобы делать учили.

Петр Милехин чувствовал себя дурно. Обоженная нога сделала его неловким, медлительным, отчего он уставал сильнее прежнего.

К тому же нога постоянно ныла, по ночам не давала спать, и рабочий худел, становился мрачен и неразговорчив.

Директор завода советовал ему уйти из мартеновского цеха на более легкую работу.

— На легкой работе и плата меньше, а у меня жена, сын, сам-третий, — рассуждал Милехин.

— Но ведь трудоспособность можно потерять. Возьми отпуск и отдохни где-нибудь в деревне, в санатории.

— В санаторию я не поеду, не люблю, тоска там, дела не дают, а я не инвалид. В деревню можно, старуху проведать.

— Вот и поезжай.