Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 67)
— Нагляделись? Теперь послушайте! — Кучеров помахал руками, чтобы встали погрудней. — Давайте шагнем назад на двести лет. Ну, смелей! Шагнули? И что же вокруг нас? Этого помоста, лестницы на гору, рудника, Кушвы, железной дороги и никаких других дорог не было. В Тагиле зачинался завод, но маленький, дымил кое-как. И эта гора еще не называлась Благодатью. Кругом жили одни охотники-вогулы, теперь их называют манси.
Русские бывали здесь: кто поторговать, кто промыслить горностая и соболя, кто понадежней укрыться от царского произвола, пересидеть лихое время.
Жили вогулы бедно, трудно. Дом — шалаш из бересты с костром вместо печки. Капканы, ловушки, луки, стрелы — все охотничье снаряжение деревянное и костяное. Железо было неподступно: хочешь купить ружье — отвесь за него столько же соболей и черно-бурых лисиц, сколько оно потянет; хочешь купить железный котел — наложи в него соболей и лисиц дополна.
Вогульские старшины и шаманы умели плавить железо и ковать из него нехитрые поделки: ножи, топоры, наконечники стрел. Торговля этими поделками давала им гораздо больше, чем моление, лечение и все другие способы наживы и обмана. И добывать, плавить, ковать железо, торговать им могли только старшины да шаманы. Для всех других они объявили это смертным грехом, а все месторождения — священными, неприкасаемыми. На этой горе они сделали мольбище, где все решительно — и лес, и зверь, и птица, и рыба, даже самая малая ягода — принадлежало богу и его служителям: шаманам.
Неподалеку промышлял охотник из манси Степан Чумпин. Дальше рассказ про железную гору разбивается: одни говорят, что Степан польстился на деньги и показал гору русским промышленникам за двадцать рублей ассигнациями; другие, что Степан был женат на русской, и она уговорила его объявить руду; третьи, что Степан сделал это не ради денег и не по уговору жены, а для освобождения и своего народа и русского от железной кабалы, в которой держали их купцы, чиновники, шаманы.
Неграмотный, но прозорливый умом, он понял великое значение, великое будущее железа, что в железе, даже в такой мелочи, как железные наконечники стрел, таится великий переворот жизни. А если растопить всю гору Благодать, железо станет доступно каждому, как вода.
И великий сердцем, мужеством, любовью к людям, он преступил законы своего бога, своих шаманов, не убоялся самой страшной кары.
И вот однажды ночью на вершине железной горы вогульские шаманы развели небывало огромное жертвенное кострище. Огонь все разгорался, казалось, охватит и расплавит всю гору. А тем временем по лесной тропе вели и жертву, тоже небывалую. Впереди ехали вооруженные конники и позади такие же конники, справа и слева шли охотники с собаками, а в середине — связанная жертва: великий вогул (самый великий из вогулов) Степан Чумпин.
Степана объявили богоотступником, изменником своего народа, достойным сожжения, и с проклятиями бросили в кострище. Когда он сгорел, шаманы раскидали его пепел во все стороны, а быстрый горный ветер развеял по всему Уралу.
Экскурсия перешла с помоста за перила. Там немного в стороне лежала темная чугунная плита, а на ней стоял чугунный же столб высотой с метр, наверху у него урна с языком железного пламени, а сбоку крупная надпись:
Чугунная плита под памятником раскололась, сквозь трещину проросла густая зеленая трава.
Оглядели еще раз горные дали.
— Земля-то какая большая и красивая! — сказала Настя.
— И какая железная, — добавил Степа. И оба вздохнули.
Спустившись к руднику, Степа спросил Коркина, можно ли взять на память кусочек руды.
— Думаю, можно. Никого не разоришь. Двести лет роют, а дна все нет. Бери вон из рассыпанных на дороге, их все равно распылят колесами.
Степа поднял кусок с детскую голову и тут же закричал:
— Настя! Настя! Товарищ Коркин, идите сюда!
Они подошли: ну что? Степа протянул угловатый кусок руды:
— Какой тяжеленный. Железо, чистое железо. Попробуйте!
Они подержали кусок.
— Ну что? Зачем звал? — спросил Коркин. Он думал, что у парня есть дело.
— Подержать его.
— Вот чудило. Будто железа не видывал.
— А интересно как, без домны, без мартена, само сделалось.
Хотя кусок был увесистый, с кирпич, Степа все-таки сунул его в свой узел на память о великом вогуле Степане Чумпине.
Ехали обратно. Наступала ночь. Под колесами вагонов стонали и жаловались рельсы, гудела земля, наполненная железом, в небе играли зарева доменных и мартеновских печей. Во мраке ночи и гор теплились костры, неведомо кем зажженные, то вспыхивали, то умирали. Горные леса раскачивал ветер и шумел кому-то о чем-то.
Настя и Степа стояли у открытой двери, и казалось им, что эта ночь — та самая ночь, когда связанного Степана Чумпина привели на гору Благодать. Огромный костер на горной вершине под облаками. Вокруг него вогульские старшины, шаманы и обманутые ими охотники, все с луками и колчанами, полными стрел. Среди них связанный Степан Чумпин. Костер горит широко, спокойно, ровно. И вдруг пламя прыгает огненным столбом в туче красных брызг — это бросили в костер несчастного вогула.
Далеко слышны его крики, долго мечется пламя костра. Что, кому кричит Чумпин?
Насте и Степе казалось, что стонут и жалуются не рельсы, а Степан Чумпин; кричит не паровоз, а Степан о железе и, может быть, о том, что будет через двести лет после его смерти.
Наконец они устали глядеть на горы, которым не было счета, на огни заводов, поселков, чьих-то костров, и сели в темный уголок вагона мечтать о той жизни, когда они станут большими. Свои думы шепотком передавали друг другу.
— Я сошью себе маленькую-маленькую котомочку, положу в нее всего понемножку и пойду, — говорила Настя. — Хорошо! В прошлом году я сидела у камня и зажигала костер. Нынче приду к нему и на том же месте снова зажгу костер. Буду видеть, как радуются и плачут люди, порадуюсь и поплачу вместе с ними. А то помогу где-нибудь работать, потом скажу: «Не надо мне денег» — и уйду дальше.
Настя верила и в маленькую котомочку, и в костерки, не думалось ей, что многое из этого будет несбыточно и не нужно.
— Степа, ты не хочешь со мной?
— Я пойду в бегуны. — Он предугадывал, что у него впереди — не котомочка и костры, а темный цех, железо, мартен и прокатные станы.
В разговорах ребята незаметно уснули. К ним подошла Кулькова:
— Спят, как птенчики, будить жалко, — и начала будить осторожно: — Вставайте завтракать, домой приехали.
Наступил день, взошло солнце, потухли зарева домен и костры, но думалось все о Степане Чумпине, о пучке травы, выросшей из его пепла. Если неграмотный охотник двести лет назад понял, куда идет жизнь, что железный путь жизни — благой путь, то как не понять этого ему — Степке Милехину, ученику мартеновского цеха?!
Ему навсегда запомнился великий вогул, осмелившийся показать, отдать огню на расплав священную гору своего народа. В цехе он думал, что из пепла Чумпина вырос не только пучок травы, но все заводы, рельсы, машины, поезда…
В каждой мельчайшей железной вещице заключена пылинка чумпинского пепла, и железо стало для Степы живым. Если послушать его, оно может много рассказать и о Степане-вогуле, отдавшем свою жизнь, и о тысячах и миллионах, которые после него отдают свои жизни: одни сразу, без остатка, как Чумпин, другие по капле пота.
В каждом бегуне, в каждом рабочем у мартена, у прокатного стана, в руднике Степа видел Чумпина. Они отдают свою жизнь железу, сгорают на пламенных кострах.
От этого непрерывен железный поток, который щедро оплодотворяет поля, переносит людей по их воле и прихоти, каждый дом наполняет удобством, несет людям хлеб и счастье, как реки в половодье несут плодородный ил. И родилось у парня великое удивление перед всеми Чумпиными земли, в его воображении грезился памятник для них, какого еще никому не ставили. Памятник из железа и живого пламени, и на нем зеленая трава.
X. БОЙ С «ЧЕМБЕРЛЕНОМ»
Настя день ото дня возвращалась из школы все более испуганной и встревоженной. Степа догадывался, что по ночам она плачет: девушка вставала с красными глазами. Он не раз спрашивал, что с ней; она отвечала неизменно:
— Ничего, отца жалко.
Но парень не верил, а думал, что причина Настиных страхов и слез — Федоров Ванька, который однажды, увидев Степу, похвалился:
— Я девку-ту провожаю… Что? А?
И Степа решил узнать, врет Ванька или говорит правду. Он попросил заведующего кооперативом, и тот взял его на грузовике в город, когда ездил за товаром. Степа спрятался в придорожной канаве и ждал до вечера. Осенние сумерки надвигались быстро, кутали город, завод и дорогу. Степа заметил, что из города вышла девушка. Она торопилась и озиралась. Он узнал Настю и хотел было подбежать к ней, да увидел, что на дороге, в нескольких шагах от Насти, Федоров Ванька.
Девушка, завидев Ваньку, испуганно вскрикнула и уронила книги. Она торопливо подняла их и побежала бегом, а Ванька закричал:
— Постой, постой-ка! — заухал и захохотал. — Ручку потеряла, чем писать будешь?!
Настя скрылась во мгле сумерек. Федоров Ванька весь путь до завода орал песни и насвистывал. Степа шел за ним. Он понял, представил, в каком страхе девушка от этих диких песен и посвистов.
«Так вот отчего она прибегает запыхавшаяся и красная. Вот отчего плачет. Ладно же, Ванька, больше ты не будешь провожать!» — мысленно погрозился Степа. Около завода он догнал Ваньку, пустил в него камнем и убежал в ночь.