Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 28)

— Ничего больше. Тебя я узнаю по голосу.

— Все равно ты поедешь со мной и послушаешь, какие у нас дела.

— Ты говоришь, пошли хорошие дела. Исатаю не везет. Он всю жизнь видел плохое, а когда началось хорошее, бог закрыл ему глаза.

Исатай и Тансык отдыхали у степного колодца. Они пробирались в горную часть Казахстана, ехали оба на одном коне, от двойного груза конь сильно утомлялся, а потому приходилось делать частые привалы.

Тансык любил степные колодцы. Около них собирались люди со всех концов, всякого звания и занятий, здесь можно было услышать любопытные новости; для вестника же Длинного уха степные колодцы — это посты и засады, где они подстерегают добычу.

Исатай дремал. Тансык же, как горный ястреб, оглядывал степь. Он тосковал по людям. Рассказывать постоянно, много раз повторять одно и то же было слабостью Тансыка, его страстью, и день, проведенный в молчании, был для него черным, мертвым днем. Рассказы, расспросы, разговоры всюду, со всеми, в аулах, на дорогах, у колодцев были самой главной частью жизни Тансыка. Без них он не мог жить.

Исатай почувствовал дуновение прохладного предвечернего ветра.

— Поедем, — сказал он, — конь отдохнул.

— Нет! — отказался Тансык. — Я подожду, на ночь должен прийти какой-нибудь караван.

Исатай снова начал дремать.

Над дальними барханами поднялось желтое облачко. Тансык сначала предположил, что барханы задымились от вихря, но, завсегдатай степных дорог, он скоро догадался, что идет караван: песок поднимался небольшими клубами, как бы вспышками — было ясно, что тревожат его ноги верблюдов и лошадей.

Тансык вскочил, набрал кучу сухих скотских отбросов — вся степь вокруг колодца была засыпана ими, — разложил костер и начал звать коня.

— Поедем? — спросил Исатай.

— Идет караван. Позаботься о костре! — и уехал навстречу каравану.

Два верблюда и семь лошадей шли узкой сыпучей тропой к колодцу. На одном из верблюдов висели пестрые кошмы и кожаные мешки, на другом белой горой громоздилась скатанная юрта. Над ней трепыхался красный флажок. На лошадях были всадники — казахи и русские, — двое из них с винтовками, в казенных халатах и фуражках с тесемками красного сукна: милиционеры.

— Что за люди, куда едут? — спросил Тансык у милиционера.

— Районный исполнительный комитет, — ответил тот. — Скоро будет колодец?

— Скоро, скоро, у меня готов костер. Куда идете?

— На джейляу…

— Это все начальники? Какие же?

— Председатель, секретарь, судья, доктор и зоотехник.

Караван заночевал у колодца. Тансык до полуночи рассказывал про постройку. Он весь искрился от удовольствия, что такие важные люди, как районный исполнительный комитет, внимательно слушали его. Внимательней всех был судья, он переспрашивал, интересовался мелочами и все повторял:

— Вот хорошо, что мы встретились, мне все это очень кстати, — и угощал Тансыка папиросами.

С началом постройки у судьи появились новые дела: нарушение договоров, заключенных со строительством дороги на поставку дров, сена, овса, самовольные уходы рабочих.

Утром вышли все вместе — Тансык решил пристать к кочующему райисполкому.

В первое десятилетие после Октябрьской революции большинство населения Казахстана было кочевым. Зимой оно держалось со своими стадами на равнинных пастбищах, в степях, летом уходило в горы, на джейляу.

Летом создавались особо трудные условия для работы советских, судебных, торговых организаций. С дальних пастбищ, через несколько горных хребтов, из диких ущелий трудно вытребовать человека — неаккуратного налогоплательщика, нарушителя закона или свидетеля, трудно получить необходимые сведения, — и многие советы и другие организации вместо бесполезной посылки письменных распоряжений и запросов сами переходили на кочевое положение.

Заседлают коней, погрузят на верблюдов свою контору — юрту и канцелярию, заберут знаки своей власти — мандаты, штемпеля, печати, бланки, значки, портреты вождей, советский красный флаг — и следом за гражданами.

«Кочующий закон», как называло население такие советские организации, остановился в центре большого джейляу. Раскинули юрту, развесили портреты, плакаты, на куполе — красный флаг, расставили низенькие, тоже кочующие столики.

Конные вестники — и посланные и добровольцы — промчались по пастбищам, по стоянкам, по горным дорогам, оповестили всех, что приехал закон, суд, доктор… Все, кто нуждается, могут искать здоровье, совет, правду.

Началась работа. Рассказывали о внутреннем и внешнем положении страны, разъясняли советские законы, собирали налоги, распределяли финансы, мирили, штрафовали. Доктор лечил больных, принимал новорожденных. Зоотехник лечил скот, учил ухаживать за ним.

Каждому, кто работал в «кочующем законе», приходилось работать не только по своей специальности, а доктору еще и финансовым агентом-статистиком, переписчиком; секретарю — следователем… И всем — лекторами, агитаторами, советчиками.

К белой юрте с красным флагом и днем и ночью скакали всадники, больных и старых медленно, осторожно везли на верблюдах, шли пешие вереницами. Тянулись все, как в пустыне к колодцу. Несложные дела и просьбы разрешались немедленно, сложные, запутанные выяснялись допросами всех заинтересованных и свидетелей, обсуждались на многолюдных собраниях.

Пришел казах, спросил, кто судья.

— Я. Что нужно? Слушаю.

— Скажи людям, ушли бы, я хочу сказать тебе одному, — попросил пришедший.

Для разговоров один на один была особая маленькая юрта. Перешли в нее.

— Ну? — Судья приготовился слушать и записывать.

— За горой кочует Улумбеков. Он работал на дороге, убежал и привел пару коней. Хорошие кони, двести рублей стоят.

Судья начал рыться в делах и актах, касающихся Турксибского строительства. Жалоб на Улумбекова не было.

— Ты не врешь? — спросил судья заявителя. — Ты сам кто такой?

— Я тоже работаю на дороге, но я ничего не взял. Я пастух — бобыль.

— Ладно, вызову Улумбекова.

На следующий день Улумбеков пригнал коней, которых взял на строительстве.

В юрте сидели Улумбеков, судья и Тансык.

Судья начал:

— Хорошо работал на дороге, хорошо получал?

— Дали двух коней, — пряча глаза, ответил Улумбеков.

— Хорошие кони?

Опрашиваемый не ответил. Судья вышел из юрты, посмотрел коней и, вернувшись, похвалил:

— Прекрасные кони! И долго ли ты работал за них?

— Одну неделю. Там добрые люди и хорошо платят. — Улумбеков опустил голову.

— Ты врешь! — крикнул судья. — Коней ты угнал самовольно. Как бы хорошо ни платили, за неделю не могут дать пару коней!

— Я говорю правду, — прошептал Улумбеков.

— Нет, врешь! Вот человек, — судья показал на Тансыка, — был на дороге, и он знает, как платят.

Улумбеков поглядел на Тансыка и признался:

— Я украл. Хорошие кони, а я казах и не могу жить без хорошего коня. Пойми, душа моя!

— А если каждый будет угонять по паре, ты пойми, что получится!

Вечером был суд. На поляне горел громадный костер. Около него сидели судья, два заседателя, Улумбеков и Тансык. Тансык выступал как представитель Турксибского строительства. Он обвинял.

Около сидящего Улумбекова держали за поводья пару коней, из-за которых и возник суд.

Многосотенная толпа окружала костер и суд. Улумбеков признавался, что коней он угнал самовольно, но преступления в этом никакого не видел.

— Я казах, казаху нужны хорошие кони, — твердил он. — Судья тоже казах, он, наверное, понимает, что хорошему коню не следует возить землю. Хороший конь должен быть у джигита.

Выходило, что Улумбеков сделал даже прекрасное дело.

Выступал Тансык. Он говорил, что угон казенных лошадей — большое преступление, подрыв строительства.

— Суд отнимет коней — ясно. Только этого мало, самого Улумбекова надо наказать, посадить в тюрьму, чтобы он и все другие помнили: нельзя угонять лошадей. Улумбеков — враг казахскому народу, он разоряет хорошее дело.