Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 27)

Поравнявшись с Зымрыком, Аукатым широко размахнулся и ударил его плетью. Но у коня все жилы были натянуты до конца, и он не ускорил бега, только вздрогнул от удара и чуть-чуть повернул к хозяину свою разгоряченную, запотевшую голову.

«Доджик» пришел первым. Следом за ним — Зымрык. Казахи гудели вокруг машины. Аукатым подошел к коню, но перепуганный конь поднялся на дыбы. Пришлось долго ждать, увести подальше машину, и только тогда Зымрык успокоился и положил на плечо Аукатыма свою голову.

Елкин пригласил Аукатыма на чай, но наездник отказался. Он сел на джурдэка и, никому ничего не сказав, тихонько поехал в степь, ведя на поводу Зымрыка. Он ругал себя, что поставил лучшего коня против нескладной, вонючей арбы. Он боялся, что Зымрык потеряет быстроту своих ног.

«Доджик» прославился на всю степь, покорил младенчески простоватых казахов, вызвал у них идолопоклоннические чувства.

Тансык возгордился победой «доджика» и начал рассказывать про него всякие чудеса. Однажды он радостно сказал Елкину:

— Акыны сложили песню. Ходят по аулам и поют, как машина перегнала лучшего коня.

— А как бегает Зымрык? — поинтересовался инженер.

Тансык ничего не знал про это, он совсем перестал интересоваться и Зымрыком и прочими конями, все свои симпатии отдал машине.

Сказать о здоровье Зымрыка приехал сам Аукатым, приехал на Зымрыке. Конь был в прежнем здоровье.

Аукатым охотно принял угощение от Елкина и разговорился:

— Люди сказывают, в степь пригонят табуны машин, а коней будут резать на мясо?

— Не бойся, ты и твой сын будете ездить на конях. Машины пойдут по дорогам, а в степи, в горах будут ездить на конях. Разведи больше таких, как Зымрык, чтобы у каждого был такой конь.

— Зачем у каждого? А кто будет брать призы?

— Себе заведи еще лучше.

Аукатым уехал успокоенный.

…Тансык сидел на борту «доджика» и что-то рассказывал группе казахов, обступивших машину. Он размахивал руками, поднимал ноги, то всем корпусом подавался вперед, то откидывался назад, будто сидел на шиле и работал всем телом, чтобы сохранить равновесие. Елкин приоткрыл палатку и начал вслушиваться. Но понять… где тут понять, когда инженер знал всего несколько казахских слов: аман, бар, жаксы, ёк; он прислушивался больше к тону речи, крикливому и убеждающему.

— Агитирует, — усмехнулся Елкин, — проповедует. Что он такое, в самом деле, преподносит им который день и с такой страстью?

Подошел инженер Дедов.

— Что вы тут наблюдаете? — спросил он.

— Нашего агитатора, Тансыка.

— А черт его знает, что мелет он; можно предполагать, жуткую чепуху. Результаты этой агитации могут быть самые неожиданные.

— Да, правда… Надо как-то взять под контроль. Языку научиться, что ли? У меня сейчас мелькнуло — приспособить Тансыка агитатором, накачать его как следует. У него, послушайте, все приемы заправского пропагандиста: голосина и смелые, уверенные движения. Надо заняться, займусь непременно.

— Все перепутает. Получится у него в голове такая хурда-мурда, что… — Дедов фыркнул.

— Он парень способный.

— Сплетник и фантазер. Он был этим — как их называют? Длинным ухом, а они — страшенные сплетники, фантазеры, сочинители.

— Вот и направить эти его качества в добрую сторону. Вы не займетесь с ним?

— Отказываюсь от всяких занятий.

Раз мелькнувшие мысли Елкин любил проводить немедленно в жизнь. В тот же день он подсел к Тансыку, когда тот лежал у костра и, глядя в небо, пел какую-то степную песню.

— Что ты рассказываешь им? Расскажи мне.

— Ты сам знаешь.

— Про дорогу? Про нас?

Тансык сел и сказал:

— Да. Они просят, расскажи им про то, про это, я и рассказываю.

— Любишь рассказывать?

— Э, не служи я здесь, я поехал бы по всей степи…

— Хочешь? Я пущу тебя…

— Хочу.

— Только сперва научись грамоте, научись читать книги, и я пущу тебя.

Елкин начал занятия. Помогало, что Тансык порядочно умел болтать по-русски, но все же учитель скоро убедился, что книжной грамотой долго делать из Тансыка агитатора. И принял другой метод: начал читать, рассказывать и толковать Тансыку про дорогу, про города, заводы, про то, как будет в Казахстане после постройки железной дороги. Ученик, как большинство вестников Длинного уха, оказался необыкновенно памятлив и деятелен. Услышав что-либо от Елкина, он тотчас же собирал казахов и пересказывал это слово в слово, наподобие граммофона.

Изыскания закончились. Было принято направление дороги через Чокпарский перевал. Елкин со своей группой переехал на станцию Луговую, куда прибывали составы с рабочими, продуктами, инструментами, машинами. Шла жаркая работа, разгружали составы, строили бараки, ставили палатки. Контора закупала лошадей, верблюдов, фураж. По станции ходили толпы любопытствующих казахов.

Тансыка Елкин назначил в артель по разгрузке. В этой артели из казахов был один Тансык, все прочие — русские парни и татары. Тансыка сразу причислили к татарам и начали звать «князь».

Тансык постоянно, даже в самую тяжелую жару, ходил в малахае и штанах из овчины. На работе от штанов и шапки он истекал потом, был неуклюж. Рабочим надоела неповоротливость Тансыка, и они решили вытряхнуть его из штанов силой.

Они разгружали мешки с цементом. Тансык старался, но успевал перенести только один мешок, в то время когда прочие переносили три. Старший рабочий крикнул ему:

— Сбрось штаны! Что за работа в таком одеянье?!

Тансык отказался:

— Холодно будет.

— Хитришь, работать не хочешь, симулируешь, а получаешь наравне с нами! — загалдели рабочие.

— Сдернем силой, — сказал кто-то. — Брось их, вшей в них напаришь табуны. Вытребуй себе легкие, брезентовые, как у нас.

Тансык бросил работу, ушел из барака к Елкину на квартиру.

— Что, — спросил инженер, — трудно?

Тансык залился горькими слезами, совсем как в детстве перед матерью, и пожаловался, что у него хотят отнять штаны, а других-то нету ведь.

Елкин выписал ему брезентовые штаны и заставил надеть их. Тансык чувствовал себя неловко, как бы голым, сам себе казался смешным и не сразу осмелился выйти на станцию. А через несколько дней уже удивлялся, как мог раньше в летнюю жару носить шубные штаны и малахай.

Начались земляные работы, требовалось много землекопов, и Елкин послал Тансыка с представителем от конторы по аулам нанимать рабочих. Тансык снова был на коне, в степях, исполнял важную должность — переводчика. Представитель, старый десятник Прохоров, умел пользоваться Тансыком. Приезжая в аул, он говорил:

— Ну, поагитируй!

И Тансык начинал агитировать. Ему не приходилось собирать людей, они сбегались сами. Многие из них знали его, а слышали про него все. Он часами, не понижая голоса, рассказывал о дороге, о той жизни, какую принесет она казахам.

Рассказы Елкина, его споры с Дедовым, инструкции Прохорова и все то, что придумал сам, он выкладывал целиком. Сознание, что он в строительстве дороги нужный, пожалуй, очень большой человек, давало его словам убедительную, зажигающую силу.

Поездка получилась удачной: несколько сот казахов пошли на работу. Прохоров вернулся обратно, а Тансык решил объехать степь. В нем были сильны привычки, которые он получил, будучи вестником Длинного уха, — любовь к бродяжничеству, к болтовне с каждым встречным. Сделавшись владельцем многих новостей, Тансык не мог не расславить их на всю степь.

— Ты можешь потерять службу, — сказал ему Прохоров.

— Службу? Я возьму любую.

— Ну-ну, как знаешь.

Тансык ехал с не меньшим почетом, чем Аукатым, когда вел Зымрыка на гонки с машиной. Его встречали, провожали, около него постоянно вертелись менее удачливые перевозчики новостей. Шутка ли, был пастухом инженеров, мерил землю, выгружал цемент, нанимал рабочих, может в любой час, когда вздумается, ездить на шайтан-арбе!

В одном из аулов к Тансыку привели Исатая. Старик низко поклонился и спросил, можно ли сесть рядом: ему было известно, что Тансык сделался важным человеком. Тансык усадил Исатая на свое место.

— Исатай, видят ли твои глаза хоть немножко? — спросил он.

— Мало видят. Ночь и день. Ночь черная, день желтый.

— И больше ничего?