Алексей Козачек – Сага о Первом Цветке. Книга Первая. Конец и Начало (страница 2)

К вечеру ветер сменился и потянул с востока. Он принес странный запах — гари, но не лесной, а химической, едкой, и мелкую, колючую пыль, оседавшую серым налетом на подоконниках. Люди стали заклеивать щели в рамах мокрыми тряпками.

Вечером в конторе собрался совет: начальник шахты, бригадир Василий Иванович, старик Николай, как самый уважаемый старожил, и учительница Катя.

— Завтра отправляем разведку на двух «Уазах» к перевалу, — говорил Сергей Петрович, тыча пальцем в карту. — Надо понять, можно ли проехать. И… и посмотреть, что там.

— А если можно проехать? — тихо спросила Катя.

— Если так, значит, оттуда могут прийти. И беженцы, и… кто похуже, — мрачно ответил Василий Иванович. — Шахта — это убежище. Глубоко, прочно. И еду хранить можно.

— Но это и цель, — добавил старик Николай, задумчиво крутя в пальцах коробок спичек. — Все захотят спуститься в безопасное место, если с неба падет еще.

Они смотрели на карту, на крошечную точку Верхней Гореловки, затерянную в складках Уральских гор. Рация на столе снова зашипела и выплюнула обрывки фраз о гуманитарных коридорах и эвакуации в несуществующие, по их мнению, пункты приема.

***

Работа в поселке кипела, но это была уже не прежняя, устоявшаяся трудовая жизнь, а лихорадочная, сосредоточенная деятельность, продиктованная необходимостью выжить.

На складе шахты «Глубокая», в бывшем инструментальном цеху, царил порядок, наведенный железной рукой Анны Петровны и бригадира Василия Ивановича. Они, как бухгалтер и практик, составили точную опись всего, что было в поселке. Мешки с мукой, крупы, консервы из магазина и личных запасов, соль, сахар, спички, медикаменты из фельдшерского пункта, бочки с дизелем, канистры с водой. Все было аккуратно расставлено по стеллажам, велся строгий учет. Шахта с ее постоянной прохладной температурой была идеальным хранилищем. Глубоко под землей, в боковых выработках, теперь лежало не только угольное богатство, но и продовольственное — куда более ценное в новых условиях.

А наверху, у въезда в поселок, грузились «Уазики». В машины положили ломы, пилы, тросы, аптечки и две рации ближнего действия с подсевшими аккумуляторами — их зарядили кое-как от генератора. За руль сели самые опытные водители, знавшие серпантин как свои пять пальцев. С ними поехали четверо крепких шахтеров, в том числе Андрей, который настаивал, что он уже не школьник. Их задача была проста: добраться до перевала, оценить состояние дороги и, если возможно, узнать что-то о ситуации дальше.

Дорога петляла по склону, открывая все более тревожный вид на восток. Над сопкой по-прежнему висело бурое, неподвижное облако. Воздух был чистым, но в нем висела та самая колючая пыль. Ехали медленно, вглядываясь в каждый поворот.

Завал нашли километрах в пяти от поселка, на самом крутом участке. Взрывная волна повалила с обочин несколько старых, подгнивших сосен. Они легки поперек дороги, переплетясь ветвями, как гигантская баррикада.

— Ничего страшного, — хмыкнул водитель первого «Уаза», дядя Женя. — Поправимо. Куда хуже, если бы скала обрушилась.

Работа закипела. Включили бензопилу, и ее пронзительный визг, такой знакомый и в то же время нелепый в этой новой тишине, разнесся по горам. Стволы распиливали на бревна. Ветки и сучья не бросали в кучу, а аккуратно складывали в сторону.

— Эй, пацаны, — крикнул один из шахтеров, Миша, вытирая пот со лба. — А давайте их в кузов? Дрова же отменные. Уже сухие, почти. Печку в конторе топить, или в баню.

Мысль была верной. Зачем выбрасывать то, что может согреть? В новых условиях каждая ветка обретала ценность. Бревна, очищенные от сучьев, погрузили в кузова поверх инструментов. Работали молча, слаженно, как на обычной расчистке просеки. Никакой паники, только расчетливый труд.

Через два часа дорога была свободна. Завалы убраны, бревна аккуратно уложены. Поехали дальше, до самого перевала. Вид, открывшийся с высоты, заставил их замереть.

Там, в долине, куда вела дорога, лежал райцентр. Отсюда, в бинокль, было видно, что несколько домов в его восточной части разрушены, будто гигантский кулак ударил сверху. Дымились развалины. Движения по улицам почти не было. А дальше, на горизонте, вставала стена странного, желтоватого тумана, скрывающая равнину и путь к большому миру.

— Не поедем туда, — тихо сказал дядя Женя, опуская бинокль. — Не сегодня. Дорога есть, но она ведет… в это.

Они развернулись и поехали обратно. Назад ехали быстрее, везя с собой не только тревожные вести, но и практичную добычу — машину сухих дров. Это был хороший, полезный итог.

Когда «Уазы» вернулись в поселок, их уже ждали. Бревна моментально разгрузили и сложили в штабель рядом с конторой — на всеобщее обозрение, как символ того, что даже в беде они не растеряли смекалки и хозяйской хватки.

Но отчет разведчиков, переданный Сергею Петровичу в кабинете, был мрачным. Дорога на большую землю есть. Но большая земля, судя по всему, перестала существовать. И рано или поздно кто-то или что-то двинется по этой дороге к их тихой, запасливой гавани.

***

В кабинете начальника шахты, где пахло старыми картами и махоркой, Сергей Петрович выложил на стол грубые расчеты, сделанные вместе с маркшейдером.

— При нашем текущем расходе, только на отопление и поддержание генераторов, — говорил он, водя пальцем по столбцам цифр, — разведанных пластов хватит на четыре века. А то и больше. Это без учета глубоких горизонтов.

Сначала все просто молчали, осмысливая эту немыслимую величину. Четыреста лет. Их пра-праправнуки могли бы все еще жечь этот уголь, и запаса бы не убыло. В мире, где рухнуло все — связь, государства, привычная жизнь — эта подземная черная громада оказалась незыблемой, вечной основой.

Новость быстро разнеслась по поселку. И она подействовала на людей сильнее, чем любые призывы к спокойствию. Уголь был их жизнью, их проклятием и благословением. А теперь он стал их щитом и гарантией. В топливе нужды нет совсем.Эти слова сняли один из главных, базовых страхов. Холод в уральские зимы больше не был смертельной угрозой.

На улице это ощущение тут же материализовалось в действиях. Раньше дрова, привезенные со вчерашнего завала, бережно складывали, как стратегический запас. Теперь на них смотрели почти с снисхождением.

— Ладно, пусть полежат для бани, для… не знаю…, костров, — сказал Василий Иванович, глядя на штабель. — А так-то… печки-буржуйки в цехах и дома можно топить на совесть. Чтобы жарко было.

В котельной шахты, которая отапливала два жилых блока и контору, истопник Петрович, обычно считавший каждую лопату, с непривычной щедростью швырнул в жерло несколько увесистых кусков. Жаркий, густой жар сразу потянулся по трубам. В домах, несмотря на прохладный май, открыли форточки — не от духоты, а от неожиданной, почти расточительной теплоты.

Но была и другая сторона этой уверенности. За вечерним чаем в конторе, куда принесли самовар, старик Николай мрачно заметил, глядя на пламя в печке:

— Уголь-то он и есть богатство. Раньше за деньги его считали. Теперь, гляди, за хлеб или за жизнь считать будут. Нас отрезало. Но если где-то там, — он кивнул в сторону перевала, — люди мерзнут и гибнут, а тут… печки пышут жаром на четыреста лет вперед… они это учуют. Как волки чуют теплую кровь.

Его слова внесли трезвую, тяжелую ноту. Уголь был их спасением, но и меткой, мишенью. Тихая, теплая, обеспеченная гавань. В бушующем океане хаоса такая гавань не останется незамеченной.

Учительница Катя, сидевшая у окна, смотрела, как дети играют во дворе. Они уже не вздрагивали от каждого шума. Они начали привыкать к новой жизни, где папа не уезжает в забой, а все взрослые всегда рядом и заняты странной, серьезной работой. Она думала о том, что теперь нужно будет учить не только грамоте, но и совсем другим вещам. Как беречь не только уголь, но и людей, порядок, эту хрупкую крупицу мира в их Долине.

А над сопкой, на востоке, в этот вечер закат был кроваво-багровым, окрашивая странное неподвижное облако в зловещие тона. И ветер, поднимаясь, все так же нес с собой едкую, чужую пыль. Но в Верхней Гореловке в домах было тепло. И эта теплота, рожденная в черных недрах, давала им силу смотреть в наступающие сумерки не только со страхом, но и с медленно растущей, твердой решимостью. Они были не просто выживающими. Они были хранителями очага в остывающем мире. И этот очаг будет гореть очень, очень долго.

Глава 2. Убежище.

Прошло несколько дней и странное, давящее облако над сопкой наконец рассеялось. Вершина вновь была видна, но изменилась навсегда. Скальный склон теперь носил черный, оплавленный шрам, будто гигантский коготь провел по каменной плоти горы. Вид был пугающим, но хоть что-то вернулось в знакомые очертания. Это немного успокаивало. Мир не перевернулся с ног на голову окончательно; горы стояли на месте.

Тишина, однако, стала еще глубже. Рация в конторе теперь чаще молчала, чем говорила. Иногда в эфире прорывался обрывочный код Морзе, панический крик на неизвестном языке или просто навязчивый, монотонный гул. Слушать это было тяжело, и рацию включали теперь лишь на несколько минут в час.

Но жизнь, настоящая, упрямая жизнь, требовала действий. Пришло время, когда осознание «никто не сделает поставку» перестало быть тревожной мыслью и стало простым, суровым фактом.