Алексей Ковтунов – Путь Строителя 4 (страница 8)

Быстро пообедали, после чего я занялся угольной ямой. Заложил железное дерево по знакомой схеме, плотно, стоймя, кусок к куску, но вперемешку с сухими дровами лиственных пород. Сверху накрыл мелкими обрезками, замазал глиной и поджёг через центральное отверстие. Пока возился с закладкой, прикинул объём и понял, что угля этого понадобится куда больше, чем казалось поначалу. Обжиг извести требует совсем не те скромные девятьсот, при которых я обжигаю глину. Разница в триста градусов на бумаге выглядит несущественно, а на практике означает вдвое больше топлива, вдвое более серьёзную конструкцию горна и вдвое больше нервов.

И ещё одна мысль вцепилась в затылок и не отпускала. Первую партию кирпича, которую я обожгу, придётся оставить себе. Не на башни, не на кладку стен, а на строительство нормального промышленного горна, потому что нынешние поделки для серьёзной работы не годятся.

Они отлично справляются с черепицей и мелкой посудой, но если я собираюсь обжигать известь, выпускать кирпич сотнями в сутки и делать это без перерывов, мне нужна совсем другая печь. Большая, с толстыми стенками, с правильной тягой, с камерой обжига, в которую поместится не десяток заготовок, а несколько сотен за раз. Промышленный горн, который будет работать круглосуточно и без малейших пауз. В идеале, конечно, выложить как минимум внутреннюю часть из шамотного кирпича, но это ведь тоже расход времени…

А ещё мне бы как-то расширить участок для всего этого хозяйства. Два горна, угольная яма, штабеля дров, вёдра с глиной, заготовки кирпича, формы, опалубка, и это я ещё не начал складировать известняк и железное дерево. Скоро тут негде будет ногой ступить, а ведь предстоит ещё и промышленный горн ставить, для которого одна только площадка займёт места больше, чем весь мой двор. Впрочем, староста сам пообещал предоставить всё необходимое, за язык его никто не тянул. Вот пусть и предоставляет, потому что Кральд вернётся через месяц, и приедет он не только по наши души, но и проверить, насколько деревня готова к тому, что вылезет из леса.

И кстати, о помощниках. Где обещанные рабочие руки? Стройка ещё толком не началась, а мне уже не хватает людей настолько, что хочется раздвоиться, а лучше расчетвериться. Глину копать, дрова рубить, известняк таскать, за горнами следить, формы лепить, угольную яму обслуживать, и это только подготовительные работы, до самого строительства ещё как до луны пешком. С каждым часом сроки горят всё ярче, и если помощники не появятся в ближайшие день-два, я начну всерьёз подозревать, что староста понимает слово «предоставлю» как-то по-своему.

Полянка за северной окраиной деревни, недалеко от дороги, давно стала их местом. Отсюда хорошо видно, как тянутся телеги туда-обратно, как крестьяне гонят скотину в загоны или на ярмарку, как изредка проезжают верховые, и при этом из деревни сюда никто не заглядывает, потому что делать тут нечего, а кусты вокруг растут такие густые, что со стороны и не увидишь ничего.

Тобас сидел на поваленном стволе и потягивал вино из глиняной бутыли, наблюдая, как двое его ребят развлекаются. Жертвой сегодня оказался Гилс, тощий рыжий парень, который имел несчастье оказаться в компании последним и, следовательно, без права голоса. Гилс стоял посреди поляны, раскрасневшийся, с надутыми щеками, и изо всех сил пыжился, задерживая дыхание.

— Давай, давай, тужься! — подбадривал его Тобас, покачивая бутылью в такт словам. — Дар просыпается только когда тело на пределе! Ещё немного, и почувствуешь, как Основа пойдёт по жилам!

Гилс побагровел уже до такой степени, что глаза начали слезиться. Ребята по обе стороны от Тобаса давились хохотом, зажимая рты ладонями и толкая друг друга локтями, а один от смеха чуть не свалился с бревна, и это вызвало ещё один приступ веселья. Собственно, ради этого Тобас и приходил сюда время от времени. Вино, свежий воздух, послушная компания и развлечения, которые не требуют ни ума, ни усилий.

— Выдохни, болван, пока не лопнул, — великодушно разрешил Тобас, когда Гилс начал покачиваться.

Парень с хрипом выпустил воздух, согнулся пополам и закашлялся, а вся компания покатилась со смеху. Тобас отхлебнул вина и откинулся назад, подставляя лицо солнцу. Хороший спокойный день.

Вино сразу стало невкусным, когда со стороны дороги донёсся тяжёлый топот. Тобас приподнялся, раздвинул ветки и увидел, как в сторону деревни несётся конный отряд. Не торговцы, не путешественники, а бойцы, закованные в доспехи, с гербами на нагрудниках, и лошади под ними мокрые, загнанные. Впереди на вороном жеребце сидел громадный бритоголовый мужик, от одного вида которого хотелось стать незаметным.

Смех на поляне оборвался мгновенно. Ребята попадали в кусты и уставились на Тобаса, ожидая команды. Гилс, всё ещё кашляющий после своих упражнений, сообразил быстрее остальных и юркнул за ближайший куст так проворно, будто всю жизнь этим занимался.

— Сидим тут, тихо, — прошипел Тобас, и все замерли.

Отряд промчался мимо, обдав поляну облаком пыли и запахом лошадиного пота, и через минуту скрылся за поворотом. Тобас прислушался. Из деревни доносились обрывки криков, но разобрать ничего не удавалось, далеко. Бутыль в руке вдруг стала тяжёлой и неуместной, и он машинально заткнул её пробкой.

С одной стороны, надо бы бежать в деревню. С другой, если эти люди приехали не хвалить, а раздавать, то лучше под горячую руку не соваться. Отец разберётся, он всегда разбирается, а потом можно будет вернуться и узнать, что к чему, когда всё уляжется. Ну и сказать, что был на тренировке и прибежал так быстро, как только смог.

Так и сидели, тихо и неподвижно, как зайцы под кустом. Вино уже никто не пил, и Гилс больше не пыжился. Время тянулось, солнце ползло по небу, и от неизвестности внутри нарастало нудное тянущее чувство, от которого хотелось то ли встать и пойти, то ли закопаться поглубже.

Прошло около часа, может, больше, когда со стороны деревни снова послышался топот, но теперь неспешный и тяжёлый. Тобас осторожно выглянул из кустов. Отряд выезжал из ворот медленно, лошади переступали устало, и вся процессия выглядела уже не грозно, а обыденно, как обоз после длинного перехода. Бритоголовый ехал впереди, и на его лице, насколько можно было разобрать с такого расстояния, не читалось ни ярости, ни спешки. Отряд повернул на дорогу к соседней деревне и затянулся пылью.

— Всё, теперь идём, — Тобас махнул рукой и начал выбираться из зарослей, но тут же замер на месте, потому что из ворот деревни вылетел ещё один всадник, и этот мчался так, будто за ним гналась вся нечисть северного леса.

Лошадь несла галопом, всадник пригнулся к гриве и нахлёстывал с остервенением, и когда он проскочил мимо поляны, Тобас узнал Ренхольда. Городской подрядчик, с которым они так мило беседовали несколько дней назад, от которого пахло дорогим мылом и уверенностью в собственной незаменимости. Только сейчас от уверенности не осталось и следа, и перепуганная физиономия Ренхольда говорила сама за себя, он подгонял лошадь так, словно каждая секунда промедления могла стоить ему жизни.

Побросал и пожитки, и подмастерьев, просто сел на коня и удрал, и это простое наблюдение вызвало внутри очень неприятный холодок, потому что бегут так только от крупных неприятностей, а крупные неприятности в деревне обычно прилетают от отца.

Тобас медленно опустился обратно в кусты.

— Знаете что? — проговорил он, напустив на себя небрежность. — Вы идите, а я догоню. Есть ещё одно незаконченное дело.

Ребята переглянулись с явным сомнением в глазах, но спорить с Тобасом никто из них не привык и привыкать не собирался. Поднялись, отряхнулись и потянулись к деревне, оглядываясь через плечо, а Тобас остался на прежнем месте и смотрел на дорогу, по которой всё ещё оседала пыль из-под копыт скакуна Ренхольда.

Просидел так до темноты. Бутыль опустела, но вино как будто не подействовало, голова оставалась ясной и наполненной мыслями, от которых хотелось избавиться, но не получалось. Письмо, которое он написал под диктовку Ренхольда. Печать отца, которую вытащил из ящика стола, пока старик ходил к углежогам. Восковой оттиск, поставленный криво, потому что руки тряслись, и от этого воск слегка размазался по краю, но Ренхольд осмотрел результат и одобрительно кивнул, мол, сойдёт, в канцелярии не присматриваются.

И теперь Ренхольд удрал, а письмо с почерком Тобаса и печатью отца, судя по всему, вернулось обратно.

Солнце скрылось за горизонтом, и лес за дорогой потемнел, наполнившись вечерними звуками, от которых по коже поползли мурашки. Деревья вдоль опушки превратились в чёрные неподвижные силуэты, между стволами залегли густые тени, и откуда-то из глубины донёсся протяжный треск ветки, будто кто-то огромный и тяжёлый переступил с ноги на ногу. Страх оказаться за стенами деревни после заката пересилил страх перед отцом, и Тобас поднялся.

Правда, теплилась надежда, что отец уже лёг спать. Если прошмыгнуть через заднюю дверь, тихо подняться на второй этаж и закрыться в комнате, то утром уже как-нибудь отбрехаться. А если совсем всё плохо и отец действительно узнал про письмо, тогда валить на Ренхольда. Всё, план готов.

Стражники у ворот не задали ни единого вопроса и молча закрыли створку за его спиной. Дальше окольными путями через задворки, мимо сараев и поленниц, к центру деревни. Зашёл через заднюю дверь, бесшумно, на цыпочках, прокрался через гостиную, где в камине ещё тлели угли и по стенам метались рыжие отблески. На четвереньках поднялся по лестнице на второй этаж, потому что третья ступенька скрипит, а если ползти по краю, то не скрипит, это проверено множеством ночных вылазок. Добрался до своей комнаты, толкнул дверь, скользнул внутрь, и…