Алексей Ковтунов – Путь Строителя 4 (страница 11)

В итоге когда добрались, все-таки пришлось немного понырять. Одну из вершей течение стащило с камней и чуть не сволокло в глубокую яму ниже по берегу, пришлось лезть по пояс в холодную воду, нашаривать ногами дно и вытаскивать ловушку руками, отплёвываясь и ругаясь вполголоса. Сурик наблюдал с берега и, судя по лицу, не верил в затею ни на медяк.

Зато когда я вытряхнул содержимое первой верши на траву, Сурик замер с открытым ртом. Три небольших усатых сомика забились в ловушку и теперь вяло шевелили хвостами, осознавая тщетность бытия. Во второй верше обнаружилась парочка мелких форелек, серебристых, с розоватыми боками, а в третьей, криволапой суриковской работы, набилась целая горсть колючих и возмущённых ершей.

Надо было видеть глаза Сурика, когда весь улов оказался на берегу. Мальчишка стоял, смотрел на рыбу и, кажется, до конца не верил, что какие-то плетёные корзины, поставленные утром на авось, способны на такое. Потом опомнился, бросился копать червей прямо руками, выкорчёвывая дёрн у берега с яростью голодного медведя, и параллельно начал заваливать вопросами.

— А почему именно тут поставили? А если ниже, где глубже? А если червей побольше положить, больше поймается? А можно туда ещё и хлеба накрошить? А если ещё вершей наплести, штук десять?

Я отвечал по мере сил, показывал, как проверять плетение на целостность, как поправлять колья, если рыба расшатала горловину, и куда лучше переставить ту ловушку, которую снесло течением. Сурик впитывал каждое слово с жадностью, от которой становилось и смешно, и немного совестно, потому что до сих пор никто не удосужился показать мальчишке таких простых вещей.

Впрочем, мне-то тоже никто не показывал, сам разобрался, ещё когда жил впроголодь и каждый пойманный карасик казался подарком судьбы. Теперь Сурик научится, и если вдруг что, с голоду не пропадёт. В крайнем случае будет как я поначалу: ловить, коптить и продавать, а что не купят, кушать самому. Ну и с матерью делиться, конечно.

— Ладно, давай научу тебя рыбу коптить, — усмехнулся я, вспоминая, как это было в первые недели, когда свежепойманный сом казался праздником, а запах ольхового дыма из коптилки заставлял слюни течь ручьём. Потом завертелись стройки, вышки, контракты, и стало не до рыбалки. Сейчас тоже не до неё, но ускорить остывание горнов не получится при всём желании, так что нечего коптилке простаивать.

Вернулись домой, и я наконец смог опробовать борновский подарок в деле. Рукоятка легла в руку удобно, тяжесть приятная, лезвие тоже внушает уважение, относительно широкий обух позволяет упереться обеими руками при нужде. Для дранки и для разделки рыбы лучше не придумаешь, да и вообще, по хозяйству пригодится.

Выпотрошили улов быстро, я показывал, Сурик повторял, и хотя первого ерша он распотрошил так, будто пытался вывернуть его наизнанку, к третьему движения стали заметно увереннее. Хорошенько просолили, выложили на камни у стены, чтобы рыба обветрилась, и занялись коптилкой.

Она немного развалилась за время простоя. Место, куда вставляется лопата, пошло трещинами и частично осыпалось, так что пришлось взять свежей глины из ямы, остатки там всегда есть, размять, размочить водой и замазать щели. Потом сходили с Суриком к ольшанику и настрогали щепы, насыпали на лопату, разожгли, и через четверть часа из-под крышки уже поднималась тонкая струйка ароматного дыма.

Сели рядом и просто сидели. Вечер опустился на деревню тёплый, тихий, с первыми звёздами на потемневшем небе и стрёкотом сверчков из-под стены. Я наслаждался этой тишиной, редкой и оттого особенно ценной, а Сурик жался к стене дома и то и дело косился на лиственницу. Деревце стояло смирно и агрессии не выказывало ни малейшей, но Сурик явно не спешил ему доверять, и я, в общем-то, его понимал. Почему лиственница перестала нападать, я и сам толком не знал. Эдвин что-то с ней сделал? Дал какой-то разум? Ладно, не собирался об этом думать, и не буду.

— Мой отец, — негромко начал Сурик, глядя на звёзды, — когда ещё был жив, брал меня иногда в лес. Не на охоту, на охоту мне рано было, а так, показывал всякое. Растения, которые можно есть, грибы, которые нельзя, ягоды, от которых живот пучит. Говорил, что если знаешь лес, лес тебя прокормит, а если не знаешь, лучше и не суйся.

Голос у него был тихий и какой-то светлый, как бывает, когда человек вспоминает что-то хорошее и не боится, что воспоминание причинит боль. Рассказывал без подробностей, по-детски, обрывками: вот тут отец нашёл берлогу барсука, вот тут показал, как отличить съедобный корень от ядовитого, вот тут рассказывал про тварей, которые водятся в чаще и от которых лучше бежать не оглядываясь. Простые истории, и Сурик так улыбался, рассказывая их, что перебивать не хотелось, даже когда он путал последовательность событий и сам себя поправлял на полуслове.

Я молча лежал рядом с коптилкой, слушал и смотрел на звёзды. Отец Сурика был стражником и погиб пару лет назад, это я узнал еще от Борна, а сам Сурик об этом старается не говорить лишний раз. Мальчишка с тех пор крутится сам, мать еле на ногах держится, и эти вылазки в лес, похоже, одно из немногих светлых пятен в его памяти. Ничего не ответил, просто лежал и слушал, потому что иногда человеку нужен не собеседник, а пара ушей и тишина вокруг.

Потом рыба приготовилась, хотя, по совести, немного передержали. Разломили пополам одного сомика, который оказался покрупнее остальных, и принялись за еду. Получилось вполне неплохо, хотя просолился он не до конца и в серединке отдавал пресноватой речной водой, но для первой рыбы после долгого перерыва и это праздник.

Кожу и немногочисленные кости Сурик машинально скинул к лиственнице, и та корешками ухватила подношение и утянула под землю с деловитой расторопностью, будто только этого и ждала. Кормить её оказалось даже забавно, так что я присоединился к процессу, все-таки ей тоже надо чем-то питаться. А вот гнубискус пусть обходится дождевой водой и эдвиновскими удобрениями. Стоит бесполезный, одни проблемы от него, а толку ни на грош.

— А я и думаю, чего это тут такое происходит! — голос прилетел из темноты так неожиданно, что Сурик подпрыгнул на месте и едва не опрокинул коптилку. — Дурни бестолковые, вы ещё и кормить её удумали?

Из кустов выбрался Эдвин, взъерошенный, с заплечной сумкой, позвякивающей склянками, и ткнул пальцем в хвост сомика, который лиственница прямо на наших глазах деловито утягивала корешками под землю.

— Ну так она тоже кушать хочет, — я пожал плечами. — Не от жадности же кормим, от широты душевной.

— Ладно этот дурак, — Эдвин кивнул в мою сторону и посмотрел на Сурика, — но ты-то зачем мою лиственничку этой дрянью потчуешь?

Травник подбежал к деревцу и зашарил в сумке, явно намереваясь достать одну из своих знаменитых склянок, от запаха которых в радиусе двадцати шагов начинают слезиться глаза у всего живого, кроме самого Эдвина.

— Слушай, Эдвин, — я поднял ладонь, останавливая надвигающуюся катастрофу, — вот пока ты не открыл свои пахучие пузырьки и не испортил всей деревне аппетит, иди сюда и попробуй, что у нас за дрянь.

Положил на камень небольшую копчёную форельку, золотистую, с тёмной корочкой по бокам и запахом, от которого у голодного человека ноги подкашиваются сами. Эдвин поначалу набычился и, судя по выражению лица, уже прикидывал траекторию навозного броска, но до ноздрей донёсся запах, и траектория резко изменилась.

Подошёл к камню, наклонился, понюхал. Подозрительно покосился на нас обоих, будто подозревал подвох, и снова уставился на рыбу.

— Ладно, может и не совсем дрянь… — прищурился Эдвин и, ко всеобщему изумлению, пошёл к ведру с водой, зачерпнул и начал мыть руки. Я даже моргнул пару раз, потому что по внешнему виду травника никогда бы не подумал, что он вообще знаком с этой процедурой.

Эдвин покушал молча, сосредоточенно, обгладывая форельку до костей, и любой кот позавидовал бы такой аккуратности. Лицо при этом не подобрело ни на волосок, губы оставались поджатыми, а взгляд из-под бровей по-прежнему обещал неприятности каждому, кто посмеет прокомментировать происходящее.

Доел, снова сполоснул руки, и даже не поблагодарив, подошёл к лиственнице. Достал из сумки что-то мелкое, завёрнутое в лист, и положил у корней. Деревце тут же ожило, корешки выползли из земли, ощупали подношение и утянули его вниз с мягким шуршанием.

— Вот это она кушает, — назидательно произнёс Эдвин, — а не вашу костистую гадость. Хотя костистая гадость… — он замолчал на секунду, облизнул губы и с неохотой добавил: — Для людей, конечно, ничего, терпимо. Почти съедобно даже.

Высшая похвала от Эдвина, и я решил принять её как комплимент, потому что если ждать от травника настоящего комплимента, состаришься раньше, чем дождёшься.

— Деда Эдвин! — Сурик поднял руку и дождался, пока старик хмуро кивнет, — А можно вопрос? Вот просто представим такое, что лиственница скушала хлебушек… Ей же от этого плохо не будет? — паренек замялся и покраснел так, что в сумерках это было заметно даже без огня.

— А ты к чему это, паршивец, спрашиваешь? — прищурился Эдвин.

— Ну… я ей хлебушек давал, — пробормотал он, втягивая голову в плечи. — Тайком, чтобы не бросалась…