Алексей Котейко – Порох и яд (страница 4)

– Хей! Хей!

Гнедой, раздувая ноздри, взял с места в карьер, и Шабролю показалось, что конь и всадник вдруг выросли до каких-то невероятных размеров, разом сравнявшись с крышами домов. Студент отчаянно взвизгнул и бросился бежать по проулку, слыша позади тяжёлый топот копыт. Топот сменился противным чавканьем, когда драгун оказался у места падения – но кавалерист, распалённый боем, даже не осадил коня, стремясь поскорее настигнуть беглеца.

Краем глаза Филипп заметил слева приоткрытую дверь и, не раздумывая, влетел в нее. Споткнулся на пороге, растянулся во весь рост, тут же вскочил и, навалившись на створку, захлопнул дверь. Нашарил засов, задвинул его, повернулся – и оказался нос к носу с перепуганной девушкой, не старше самого студента.

– Жить надоело?! – прохрипел он, ловя ртом воздух. – Беги, дурёха! Там драгуны!

Девушка вскрикнула и выбежала из комнаты. Парень последовал за ней, выскочил с парадного входа и, убедившись, что кавалеристов поблизости нет, наискось торопливо пересёк улицу, устремляясь в ещё один переулок.

Пушки на бастионе Святого Гуго заговорили, когда Шаброль, уже окончательно потерявшись в лабиринте улиц, поверил в собственное спасение. Грохот канонады прозвучал неожиданно близко, где-то справа: залп – короткий перерыв – снова залп. Казалось, бастион отбивает новый штурм повстанцев, но вскоре к голосу пушек присоединился треск пламени, и Филипп похолодел от ужаса, сообразив, что артиллеристы методично поджигают город.

Студент завертел головой, выбирая путь к спасению, и в этот миг сразу в двух концах улицы замелькали синие куртки драгун.

– Да чтоб вас всех! – взвыл Шаброль, бросаясь к ближайшему дому и отчаянно дёргая запертую дверь. – Пустите! Откройте! Пустите же!

Только третья или четвёртая дверь уступила его мольбам. Смазанным пятном мелькнули перепуганные лица старика и старухи, небогатая обстановка единственной комнаты, выход в крохотный дворик с огородом, на грядках которого сиротливо жались несколько капустных кочанов. Перемахнув забор, Филипп помчался по тесному, заваленному мусором переулку, не отдавая себе отчёта, где он находится и куда сможет выйти.

Переулок закончился следующей улицей, здесь Шаброль свернул влево, под гору, и побежал со всех ног, жадно хватая ртом воздух. Он чувствовал, как гулко колотится в груди сердце, и отчаянно вертел головой, пытаясь отыскать вывеску «Свиньи и дудочки» или ещё какого-нибудь сочувствующего восстанию кабачка. Но обезлюдившие улицы уже затянул едкий чёрный дым пожара, и где-то до странности недалеко гудело пламя, обещавшее вот-вот перекинуться на ещё не загоревшиеся дома

Студенту казалось, что за треском и рёвом огня он слышит тяжёлый топот копыт. Филипп из последних сил всё прибавлял и прибавлял скорости, невольно втягивая голову в плечи в ожидании, что вот-вот вынырнет из дыма взмыленная лошадь, а на череп опустится тяжёлый драгунский палаш.

Лошадь действительно вынырнула будто из-под земли, когда улица влилась в небольшую площадь, которую Шаброль к своему удивлению опознал как площадь Добрых Сердец. В центре её стояла часовня, посвященная памяти короля Гвидо Четвёртого, но это выстроенное из светлого песчаника, будто кружевное здание студент увидел словно в тумане. Слева же, явственный и реалистичный, налетел лоснящийся от пота рыжий конский бок.

Филипп закрыл глаза, ожидая, что вот-вот конь сшибёт его с ног, и либо подкованное копыто, либо клинок положат конец короткой незадачливой жизни. Он уже не увидел, как драгунский сержант направляет лошадь мимо, проносясь чуть ли не вровень с замершим посреди улицы студентом. Как ловко всадник поворачивает в руке палаш, чтобы удар пришёлся плашмя по перепачканным гарью и кровью светлым волосам.

Оглушённый повстанец кулём повалился на булыжники площади Добрых Сердец. Сержант был практичным человеком: утром перед атакой командир эскадрона пообещал по три парвуса за каждого мятежника, взятого живым. Осадив коня, кавалерист спешился и, взвалив на лошадь бесчувственное тело, снова вскочил в седло.

Глава 3. Утро в Тарбле

Ги Робер с угрюмым видом сидел на перевёрнутой бочке и грыз подсолнечные семечки. Шкурки он сплёвывал прямо в воду, и хмуро наблюдал, как они льнут к потемневшим опорам пристани. Два десятка аркебузиров – в большинстве своём уже немолодые, закалённые в боях ветераны – грузили последнее длинное каноэ, укладывая между банками бочонки и тюки. Две других лодки ушли часом раньше и должны были ждать у первого островка на озере. Иногда кто-нибудь из солдат оглядывался на Робера, но, помедлив, возвращался к работе. Заговорить со своим сержантом ни один не решался.

Три дюжины бойцов составляли альферу, и сейчас из этих трёх дюжин у Ги – по документам – осталось только шестнадцать. На практике же сержант Робер имел в своём распоряжении девять человек, но даже не это раздражало его до крайности, а то, что капитан велел ему остаться. Четыре альферы – тэнья, дюжина дюжин. Четыре тэньи – рота. Д'Озье, чертей ему в печёнки, торговался с королевским курьером, как барышник за лошадь, но в итоге, ворча и ругаясь, уступил тому шестьдесят семь человек. Включая двух сержантов. А Робера – оставил. И теперь Ги с такой яростью разжёвывал семечки, словно каждую звали Шарль.

– Готовы к выходу, сержант, – решился нарушить скорбное бдение Мишель, коренастый, с низко повязанным под широкополой шляпой красным платком – так, чтобы закрывать место, где когда-то было левое ухо. Он прослужил с Ги больше двадцати лет, и потому остальные надеялись, что уж на Мишеля-то Робер не сорвётся. И правда, тяжело вздохнув, Ги высыпал остаток семечек с ладони обратно в мешочек, затянул завязки и сунул мешочек в карман потёртого камзола. Потом ещё раз напоследок смачно сплюнул в озеро и соскочил с бочки.

– Доброй дороги, – он хлопнул по плечу старого товарища и прошёл до края пристани. Аркебузиры уже рассаживались и готовили вёсла. Мишель спрыгнул в каноэ и встал у руля. Ги, навалившись на высокую корму, оттолкнул лодку, и та плавно заскользила по озёрной глади.

– Удачи, сержант! – решился кто-то напоследок.

– Удачи, бандиты. Постарайтесь вернуться живыми.

Робер постоял немного, глядя, как каноэ под дружными взмахами вёсел быстро набирает ход, ускользая в редкий стелющийся над водой туман. Им предстояло пять дней плавания и волоков через озёрную систему Гран-Ленн, а затем ещё дней десять форсированного марша. Королевские курьеры добирались в пограничье за неделю, но для этого они почти сутками напролёт не покидали седла и регулярно меняли лошадей на постоялых дворах, а через озёра пролетали на лёгоньких одноместных каноэ.

Такие судёнышки из-за малой осадки без проблем преодолевали перекаты и пороги, заступавшие путь большим лодкам, и к тому же курьеры плыли вниз по течению объединяющих Гран-Ленн рек. Как раз один из этих курьеров и принёс в Заозёрье новости о разгорающейся гражданской войне, и из здешних гарнизонов – если верить всё тому же курьеру – призывали ветеранов, помочь королю Генриху, законному наследнику короля Гвидо. Так что вверх по Гран-Ленн в этот раз отправлялась целая флотилия, что, конечно, снижало риск для каноэ быть пойманными где-нибудь на переходе сетенами. Зато серьёзно повышало риск, что лесные племена, прослышав про уменьшившиеся гарнизоны, не упустят шанс устроить рейд на Заозёрье.

Ги служил на границе уже пятнадцать лет, с тех пор, как король Гвидо заложил на северных берегах Гран-Ленн первые фактории. Тогда же, с переводом Шалонской роты в только что основанный Тарбле, он получил повышение до сержанта. С тех пор Робер успел привыкнуть к Заозёрью и даже полюбить его. В здешних бескрайних лесах сам воздух, казалось, был иным, и колонисты поначалу стремились в новый край толпами. Десять акров земли и пять лет без налогов – сказочное предложение, но заверенное королевской печатью и висящее на всех площадях страны.

Однако потом выяснилось, что к десяти акрам прилагались болотная лихорадка и стрелы сетенов, дикие звери и даже кое-что похуже медведей, волков и туров. Ги мог бы немало порассказать на этот счёт – про шагавшие сквозь чащу деревья, разрывавшие на куски всадника вместе с лошадью. Про кошмарные порождения ночи, являвшиеся к неосторожно разожжённым кострам, и оставлявшие вокруг них к утру только трупы с обезумевшими от ужаса лицами. Про голоса и огоньки над топями.

Да, Робер мог. И рассказывал всякий раз, когда в его альфере появлялось пополнение. Но со временем это стало происходить всё реже и реже, колонистов становилось всё меньше и меньше. Ни меха, ни слухи о найденном в сетенских ручьях золоте, уже не манили людей так, как прежде. Те, кто уцелел спустя все проведённые в Заозёрье годы, и сами давным-давно познакомились с мрачной стороной здешних бесконечных лесов. Ну а новоприбывшие редко верили старожилам на слово – пока не становилось поздно.

Единственное, что ещё влекло выходцев с побережья на запад, это смола мёртвых деревьев асиль. Сетены называли их асиль-шун и почитали как святыни, а пришельцы – грабили без зазрения совести. Асиль-шун представляли собой огромные пни, в обхват двух-трёх взрослых мужчин, и всегда обломанные где-то в десяти-пятнадцати метрах над землёй. Встречались они нечасто, а после опустошения скопившихся внутри запасов смолы – чёрной и горькой, растворявшейся только в самом крепком бренди – становились бесполезны для собирателей. И те шли дальше, всё глубже в чащобы, пропадая и погибая, а если повезёт – возвращаясь с драгоценной добычей. Кое-кто из колонистов рассказывал со слов сетенов, будто деревья асиль со временем вновь заполняются смолой, но для этого нужны годы и годы. Лично Ги ни разу не видел, чтобы опустошённое дерево вновь стало полным.