Алексей Котейко – Порох и яд (страница 6)
Ильбер тоже был «дитя набора», но на этом их сходство исчерпывалось. Уроженец Гизе, он промышлял воровством в портовых кварталах, а при случае не гнушался и убийствами. Клода уже вели на эшафот, когда королевской милостью – или глупостью, тут уж с чьей стороны смотреть – всю приговоренную братию палач с рук на руки передал рекрутеру. Бывший вор и убийца прослужил семь лет, и остался последним из тех, кому «посчастливилось» сменить эшафот на Заозёрье. Среднего роста, тощий и жилистый, Ильбер был известным далеко по округе задирой, а ещё большим охотником до женского пола. Из всей роты он по какой-то неведомой причине уважал – даже боготворил – только капитана, и многих удивлял тот факт, что Клод ни разу не попытался дезертировать, либо даже уйти к сетенам. Такие случаи, хоть и редко, но случались в пограничье.
Теперь Роберу предстояло возиться сразу с ними обоими, и он мысленно в который раз за утро пожелал капитану д'Озье хотя бы несварения желудка за такие «подарочки». Тем более что до перераспределения Коломб и Ильбер числились в разных альферах, и, таким образом, с каждым нянчился персональный сержант. Секретарь же, закончив с чтением списков, перешёл к назначениям дозоров, и тут Ги подстерегала другая, хоть и предсказанная, плохая новость.
– Сержант Робер и вторая альфера третьей тэньи отбывают на пост Старого Оже. Час на подготовку!
Глава 4. Король, который сжёг Дрё
Мелкий дождь моросил вторые сутки кряду, и Филипп Шаброль, кутаясь в изрядно подранный камзол, стучал зубами от холода. Впрочем, дождь хотя бы немного уменьшил окружавшую бывшего студента вонь. Во рву, куда его пинками загнали доставившие очередную партию пленных драгуны, к тому моменту уже набилось человек триста, и этот каменистый распадок у стен замка Сен-Берг стал повстанцам разом и постелью, и туалетом, и кладбищем. Правда, барон Антр всё-таки позаботился о том, чтобы дважды в день снабжать вверенных его присмотру пленников жидкой капустной похлёбкой, и – тоже дважды в день – выдавать им по кружке воды.
В итоге дождь заодно избавил людей от мучившей их жажды, но зато количество закоченевших тел, уставившихся невидящими глазами в низкое серое небо, стало увеличиваться. Сверху на сбившихся в кучу пленных, пытающихся хотя бы немного согреться, бесстрастно смотрели пушки замка. Сержант, командовавший караулами – по обеим сторонам рва неспешно прохаживались по двое пикинёры – недвусмысленно дал понять, что при попытке бегства или нападении на стражу артиллеристы немедленно откроют огонь.
Впрочем, самые горячие головы это не остудило, и какой-то подмастерье из последних пригнанных солдатами повстанцев, всё-таки попытался бежать. Он и ещё четверо, вооружившись камнями, ночью выбрались из рва и напали на патруль. В итоге оскалившиеся головы всех пятерых теперь украшали ряд аккуратно выстроенных по краю рва пик, а сержант – в назидание остальным и в отместку за двух раненых пикинёров – вывел и расстрелял прямо у этих самых пик ещё двадцать человек. После такой демонстрации последствий бежать, а тем более нападать на стражу, никто не рисковал.
Филипп прекрасно понимал, что жив вовсе не по великодушию короля. Среди сидящих во рву ходили перешёптывания о том, что Генрих Шестой поклялся расправиться со всеми, кто принял сторону его матери в разгорающейся войне. Ещё говорили, будто король заявил, что для предателей и мародёров смерть – чересчур лёгкое наказание. И Шаброль, слушая, как чавкает грязь под сапогами бредущих над его головой патрульных, прикидывал, что именно ему выпадет. Вариантов было много, один хуже другого: галеры, рудники или Заозёрье.
Посиневшие губы студента скривила усмешка: забавно, это ведь именно вдовствующая королева Беатрис впервые ввела принудительные наборы. Кто-то из её министров подсчитал, что кормить заключённых накладно, даже если они днями напролёт надрываются в шахтах. Галерный флот после смерти короля Гвидо сократили (знак доброй воли к Карпии, где сейчас сидел на троне двоюродный брат королевы) – так что сажать на вёсла арестантов стало попросту некуда. И тут то ли тот же самый министр, то ли другой, не менее щедрый на выдумки, предложил пополнять из тюрем гарнизоны Заозёрья.
Это – как посчитали при дворе – решало разом несколько проблем. Во-первых, больше не требовалось загонять в солдаты крестьян, теряя рабочие руки на полях. Во-вторых, отпадала необходимость заботиться о пропитании осуждённых. Содержание, которое получали полки в Заозёрье, в народе справедливо считалось ещё более скудным, чем тюремные харчи. Однако колонистам даровалась полная свобода в охоте и возделывании земли, чем они (как считали в столице – с радостью, а на деле – от неимения альтернатив) активно пользовались. Таким образом, вопрос довольствия становился целиком и полностью проблемой уже гарнизонных командиров, а не королевских министров.
В-третьих, осуждённые постоянно оставались под присмотром сослуживцев, которые в случае бегства и поимки попросту вешали дезертиров на первом же удобном для этого дереве. К тому же выбраться из чащоб в одиночку, миновав все порты на озёрах и реках Гран-Ленн, и не попавшись при этом в руки солдат или сетенов, было практически нереально. Впрочем, шанс получить помилование – для этого требовалось отбыть положенные двадцать лет или совершить подвиг – выглядел не менее призрачным.
Шаброль, в последний раз бывший в храме ещё до того, как отправиться на учёбу в столицу, горячо и даже искренне взмолился про себя: «Трое, не оставьте! Не дайте подохнуть тут! И не дайте попасть в Заозёрье!». В этот миг дождь кончился – внезапно и разом, словно кто-то наверху, выжимая выстиранное бельё, наконец-то закончил свою работу. Налетел ветер, разметал по небу досуха растратившие себя тучи, и спустя полчаса нежаркое осеннее солнце, наконец, осветило каменные стены замка и мокрых людей во рву. Даже пикинёры прекратили расхаживать туда-сюда: стоя в своих длинных плащах, откинув капюшоны, они щурились на солнышко и радовались перемене погоды.
Сержант, появившийся на краю рва, окинул пленников благодушным взглядом доброго пастыря. После всех пополнений, которые поступили из Дрё и окрестностей за время боёв, даже с вычетом умерших или вот-вот готовых умереть из-за ран и болезней, здесь слабо копошились почти восемь сотен человеческих существ. Теперь эта масса замерла, на командира стражников смотрели измождённые лица и усталые глаза, в которых не осталось места ни страху, ни злости.
– Милостью Его Величества Генриха Шестого, – прокричал сержант, – вы все получаете прощение. Вместо того, чтобы отправить каждого на виселицу, как вы того заслуживаете, король решил даровать вам шанс на новую жизнь и исправление.
«Всё-таки Пуща», – подумал Филипп, и скривился, рассматривая голубые кусочки вымытого дождём неба. У богов явно было своеобразное чувство юмора.
* * *
– Я уже говорил, что мне скучно?
– Две минуты назад.
– В самом деле? – огромный змей с деланным удивлением взглянул на покрытые затейливой резьбой часы с кукушкой, висевшие на стене напротив. Словно издеваясь над ним, жестяная птичка выскочила из-за дверец и трижды прощебетала, отмеряя новый час.
– И? – герцог нетерпеливо помахал зажатым в пальцах пером.
– Бунтовщик, – вздохнул его собеседник, кончиком хвоста ловко перекидывая со своего стола на стол хозяина очередной листок. Де Тартас макнул перо в чернильницу и алым вывел под текстом присяги: «Виновен». Подписался, отложил лист в сторону и выжидающе посмотрел на фамильяра.
– Ах, да! – змей будто только вспомнил, зачем он здесь. Вытянул из стопки следующий листок, коснулся языком пятнышка крови на месте подписи. Задумался и выдал:
– Лоялист.
Листок перекочевал на стол к герцогу, получил пометку: «Невиновен» и переместился в другую стопку. Бумаги в ней было значительно меньше.
Присягу жители Дрё принесли накануне, на главной площади столицы, в окружении обгорелых остовов домов. С раннего утра несколько десятков королевских секретарей – их временно набрали преимущественно из офицеров и унтер-офицеров верных Генриху полков – заносили на бумагу подробные данные о явившихся к присяге: имя и фамилию, род занятий и адрес, список членов семьи и стоимость потерянного во время смуты имущества. После чего следовали короткая дежурная фраза про верность королю и отечеству, укол иголкой в подушечку большого пальца и размазывание крови под аккуратными чернильными строчками.
В глазах горожан процедура «присяги кровью» выглядела торжественно и имела некий оттенок сакральности. Примерно так же видели её секретари, дежурившие на площади солдаты, чиновники и даже сам король. Хотя последний наверняка понимал, что за пожеланием герцога получить присягу именно в письменном виде, и непременно с подписью кровью, кроется нечто большее. Впрочем, про Зимних Братьев ходило много слухов, да и самому сеньору де Клермон приписывали содержание личной шпионской сети на всей территории Тарна. Так что Генрих предпочёл не вдаваться в детали, а просто принял как данность обещание Рене отделить лояльных жителей Дрё от бунтовщиков.
– Какая бездарная трата времени! – посетовал змей, беря очередной лист и вертя им в воздухе. – И ради этого стоило соглашаться на такой высокий пост?