Алексей Котейко – Порох и яд (страница 8)

Полноводная и быстрая Лэ вместе со своими притоками и выходящими к берегам оврагами составляла естественную границу Заозёрья. Петляя, то забираясь вглубь чащоб, то вновь возвращаясь к расчищенным тарнским луговинам, река в конце концов далеко на севере, на широте Схирланда, впадала в озёрную систему Гран-Ленн. Конечно, для каноэ сетенов вода не была непреодолимой преградой, но зато позволяла заранее заметить появление врага. К тому же даже в самой узкой своей части Лэ раскидывалась не меньше, чем на сотню туазов – на таком расстоянии поразить цель могли очень немногие из лучников лесного народа.

Между блокгаузами передовых дозоров по кромке крутого правобережного откоса тянулся частокол, с внутренней стороны которого перемещались патрули с собаками. Псари и их питомцы – единственные, кто постоянно жил на постах – за годы покорения Пущи стали предметом ненависти сетенов. Живущие на другом берегу Лэ племена имели собственную породу, легконогую и выносливую, но не очень крупную. Тарнцы же привезли в Заозёрье торашей – массивных сильных псов с косматой жёсткой шерстью, у которых ещё в детстве отрезали хвосты и уши. Эта порода века тому назад выводилась для сражений, и хотя не отличалась быстротой сетенских собак, зато могла поспорить с ними в выносливости, а главное – превосходно умела брать след.

Альфера Ги заночевала на хуторе Гурдифло, последнем на этой дороге поселении колонистов. Строения тут стояли стена к стене, ограждая внутренний двор и одновременно служа для обороны: по всему периметру имелись бойницы, а хозяева, их слуги и работники ни днём, ни ночью не расставались с мушкетонами. Сержант Робер поднял своих людей на рассвете, и теперь, после ещё шести часов марша, они подходили к посту Старого Оже.

День занялся мутный, неуверенный. С затянутого низкими тучами неба моросил мелкий дождик, и сапоги солдат при каждом шаге с чавканьем вырывались из дорожной грязи. В полусотне туазов впереди виднелась тощая фигура Клода Ильбера, посланного головным дозорным. Впрочем, и сам Ги оставался настороже: здесь, у границы Заозёрья, люди привыкли к тому, что мирная идиллия могла в любое мгновение смениться кровавым побоищем. Небольшие группы сетенов, выбрав безлунную ночь, или вот такую, как сейчас, дождливую погоду, пересекали Лэ и, перебравшись за частокол, нападали на поселенцев, жгли дома и устраивали засады на солдат.

Сержант немного расслабился лишь тогда, когда последний перелесок остался позади, а две заросшие колеи, вскарабкавшись по пологому склону старого оврага, вывели альферу на край расчищенного луга. Отряд остановился под прикрытием последних кустарников подлеска, и пока Ги всматривался в тёмный восьмиугольник блокгауза, окружённый частоколом, позади него слышались тихо позвякивание и шорохи. Это солдаты Робера, не дожидаясь распоряжений, брали наизготовку аркебузы и затепливали фитили – в первые годы завоевания Пущи сетены, случалось, вырезали передовые посты, а затем дожидались прихода смены, чтобы расправиться и с нею.

Звуки стихли. Сержант зашагал вперёд и альфера вслед за ним вышла из-под полога леса. Вскоре за завесой дождя стали видны фигуры двух часовых, стоящих над воротами. Ги всматривался в них, лишь изредка переводя взгляд на продвигавшегося в арьергарде Ильбера. К двум силуэтам присоединился третий и, сняв треуголку, приветственно взмахнул ею. Робер облегченно выдохнул: даже отсюда он прекрасно различил косматую шевелюру Алена Брама, командовавшего первой альферой третьей тэньи.

Спустя ещё полчаса оба сержанта уже сидели под самой крышей блокгауза, в помещении, где четыре бойницы внешней стены выходили на реку. За полуприкрытыми ставнями различались свинцово-серые волны Лэ, дробящиеся и вскипающие под сыплющимися с неба каплями. В шорох воды время от времени вторгались более близкие и тяжёлые звуки – шаги часовых, ярусом ниже обходивших по периметру частокол. Брам открыл подвешенный на стене поставец, извлёк оттуда бутылку и две оловянные кружки; скрипнула выдернутая пробка, по комнате, мешаясь с запахами сырого дерева, земли, прелых листьев и тины, потянулись ароматы трав и мёда.

– Что слышно? – поинтересовался Ги, принимая кружку и поводя ею в сторону бойниц.

– Ничего.

– Вообще?

– Вообще.

– Странно.

– А то! – Ален опустился на крякнувший под его тяжестью трёхногий табурет, отсалютовал собеседнику своей кружкой и сделал большой глоток.

– За две недели – ни единого следа? – с некоторым недоверием уточнил Робер.

– Разве что такого, какой не взяли и собаки, – Брам запустил загрубелую пятерню в волосы и принялся с наслаждением чесаться.

– Зима близко, – рассеянно заметил Ги.

– И что с того?

– Если сетены собираются напасть, сейчас самое подходящее для этого время.

– Может, они и не собираются, – пожал плечами Ален и потянулся к блюду в центре стола. На блюде громоздились наскоро накромсанные куски хлеба и ломти копчёной грудинки. Рядом, в глубокой миске, плавали в остром рассоле скрюченные огурчики. Подхватив хлеб и мясо, Брам соорудил из них бутерброд и, откусив добрую треть, невнятно проворчал:

– Слухи слухами…

– Дело не в слухах, – прервал его Робер. – Пока ты тут ловил своих блох, в Тарбле побывал королевский курьер.

– Ооо… – многозначительно протянул Ален. – Это не к добру.

– С какой новости начать?

– С хорошей.

– Тебя в казармах дожидаются бойцы. Будет двадцать два, как и у меня.

– Тогда какая плохая?

– Это не новый набор, а перераспределение.

Сержант, собравшийся сделать ещё глоток, фыркнул, расплескав часть медовухи.

– С чего вдруг?

– Шестьдесят семь человек, а с ними Мартин и Франсис, отбыли в Эрбур.

– Чтоб меня леший драл! Зачем?! – Брам удивлённо смотрел на Ги.

– Похоже, король затеял драку.

– С кем?

– Со своей августейшей матушкой. Д'Озье, конечно, не слишком распространялся на этот счёт, но уже весь город в курсе событий. Так что не сегодня-завтра на том берегу тоже будут знать, как похудели наши гарнизон.

– Наш гарнизон, – поправил его Ален, отправляя в рот целиком один огурчик.

– Гарнизоны, – подчеркнул голосом Робер. – Его величество, собираясь доходчиво объяснить, кто в доме хозяин, позвал солдат своего отца со всего Заозёрья. И только ветеранов – тех, кто воевал ещё под началом Гвидо.

– Чёрт, – Брам снова запустил пятерню в волосы. – Ну до чего не везёт! Я бы не прочь поучаствовать. Всё лучше, чем прорастать тут мхом. Но наш добрый Генрих, конечно, понимает, чем такой призыв грозит Заозёрью?

– Нам обещали принудительный набор, – Ги тоже потянулся к блюду с хлебом и грудинкой.

– Что ж, могло быть хуже. На безрыбье и рак – щука.

– Пополнение для кладбища, – проворчал Робер.

– Ничего. Месяц-другой, и из тех, кто не свернёт себе шею по собственной глупости, получатся солдаты. А то, что они бунтовщики, даже придаёт всему делу пикантности, – Ален залпом допил свою кружку, покосился на кружку приятеля и потянулся к бутылке.

– Дело не в этом, – Ги мрачно наблюдал, как льётся янтарный напиток. – Я сильно сомневаюсь, что с тех пор, как мы отправились сюда, в Тарне поменялось обращение с пленными. А это значит, что половина из «набора» окажется больной уже к тому моменту, когда их пригонят в Эрбур. И как минимум половина от этой половины передохнут ещё на озёрах, прежде, чем попасть к месту назначения.

– Зато выживут самые крепкие и злые, – оскалился Брам.

– Я бы предпочёл умных.

* * *

Колонна пленных мятежников, взятых с оружием в руках, брела по дороге, растянувшись длинной лязгающей змеёй. Металлический звук этот издавали кандалы – осуждённых сковали друг с другом по четыре в ряд, и дополнительно провесили между рядами длинные цепи. Ноги оставили свободными, но лишь потому, что тюремщикам не хотелось слишком долго тащиться к месту назначения.

После каждой ночёвки в колонне кто-нибудь умирал, и очередной сельский кузнец, доставленный драгунами, снимал оковы с покойника, пока его соседи по цепи торопливо сдирали с трупа предметы одежды. В первые несколько дней кое-кто из осуждённых пытался сохранять достоинство, но сейчас, когда пошла вторая неделя марша, об этих попытках уже позабыли. Всякий норовил натянуть на себя побольше ткани, чтобы хоть немного защититься от холода и сырости.

Филипп Шаброль шагал теперь в вязаном шарфе, из которого тут и там выбивались надорванные нити, и в раздобытом во время одного из дележей жилете. Когда-то жилет украшали два ряда пуговиц, но солдаты срезали их ещё перед тем, как пинками согнать прежнего хозяина в ров Сен-Берга. Вместо пуговиц теперь имелись растрепавшиеся дырочки, сквозь которые продевались крохотные огрызки ниток. Туфли бывшего студента уже начали расставаться с подмётками, но парень подвязал их полосами ткани, оторванными с чьей-то рубахи. Сейчас, в дорожной грязи, ноги Филиппа выглядели так, словно он сунул их в два бесформенных чурбака.

То ли драгуны нарочно выбирали такой маршрут, то ли воображение играло с Шабролем злые шутки, но ему казалось, что в каждой деревне и на каждом постоялом дворе, мимо которого вели пленников, вслед мятежникам глядят злые глаза. Иногда доносились и выкрики с пожеланиями передохнуть поскорее. Впрочем, с учётом обстоятельств, это можно было бы посчитать даже своеобразным проявлением милосердия. Только два или три раза какие-то женщины пытались передать осуждённым несколько краюх хлеба, но драгуны тотчас отогнали селянок – не грубо, но строго. «Не велено!» – и дарительницам оставалось лишь проводить колонну сочувствующими взглядами.