Алексей Котейко – Балканская партия: стать пешкой (страница 8)

– Если господин секретарь не возражает…

– Благодарю, – тут же отозвался тот с явным облегчением. Затем чуть поклонился командующему Арсеналом. – Благодарю вас, сеньор.

– А вы что скажете, сеньор Балач? – спросил хозяин у старого капитана. Тот на протяжении всего разговора продолжал спокойно, даже с некоторой рассеянной отстранённостью, разглядывать обоих участников дуэли.

– Я бы всё-таки порекомендовал розги, – равнодушно заметил Вук. – Но если все заинтересованные стороны считают, что дело вполне можно решить иначе – пусть будет так.

– Ну что ж, сеньоры, – командующий посмотрел на бывших противников. – Завтра в семь утра на северном причале. «Князь Пожарский» покинет нас только через две недели, ровно столько и продлится ваше наказание. Но учтите: если кто-либо из вас в любой из дней опоздает хотя бы на минуту – и я, и сеньор капитан всегда можем передумать.

Глава 6. Три дня и три года

Назначенное наказание длилось уже третий день, и если первые два оно состояло в перетаскивании разнообразных ящиков, бочек и тюков, то теперь интендант – дородный, вечно хмурый тип с презрительно оттопыренной нижней губой – решил, что двое наказанных нужнее всего у канатного склада. Здание это стояло на дальнем конце Арсенала, почти у выхода из внутренней гавани, а поручение состояло в том, чтобы перебрать и расплести целую груду старых истрёпанных канатов.

Работа, на первый взгляд несложная, оказалась монотонной и изматывающей понемногу, исподволь. После первого часа парни смотрели на канатные обрывки с нескрываемым отвращением. После второго, когда пальцы начали кровоточить из-за множества заусенцев, задание понемногу стало превращаться в настоящую пытку. Вдобавок солнце, с утра то и дело скрывавшееся за быстро бегущими облаками, всё-таки выбралось на небосклон и, подходя к зениту, принялось жарить нещадно.

Когда из маленькой траттории, спрятавшейся за церковью Сан-Бьяджо, пришёл сын хозяина с корзинкой – в полдень «арестантам» полагался обед и получасовой перерыв – русский и черногорец с жадностью набросились на разлитый по грубым глиняным мискам рыбный суп и толстые ломти хлеба. Горшочек с варевом, принесённый мальчиком, опустел в несколько минут, как и кувшин сильно разбавленного красного вина. Посуда была уложена в корзинку, посыльный ушёл, а Драган и Борис устроились у стены склада, где была хоть какая-то тень.

Ни вчера, ни позавчера они не заговаривали друг с другом, и даже не встречались взглядами, так что Владич изрядно удивился, когда Протасов, пошарив у себя по карманам, вдруг протянул ему раскрытый портсигар:

– Позвольте вас угостить, сеньор Вакка?

Кинув растерянный взгляд на бумажные «гильзы», аккуратно уложенные в два ряда, Драган лишь развёл руками:

– Я не курю.

Гардемарин, секунду-две исподлобья рассматривавший собеседника, посмотрел на портсигар, потом вздохнул, закрыл его и убрал в карман.

– Я тоже, – признался он.

– А…

– Это брата. У него их пять штук, вот я один и позаимствовал.

– Это сигареты?

– Папиросы. Русское изобретение, – не без гордости заметил Борис, снова искоса взглянув на коллегу по несчастью.

– Ваш брат разве не заметит пропажу? – поинтересовался «Гаспар Вакка».

– Не заметит, – небрежно махнул рукой Протасов. – Он их для того и держит, чтобы дарить.

– То есть как это?

– Нет ничего проще, как в процессе беседы достать портсигар, предложить угоститься, а когда собеседник похвалит вещицу – вручить в качестве подарка.

– Не накладно ли будет, одаривать всех встречных? – черногорец не смог сдержать усмешки.

– Не накладно, – в свою очередь ухмыльнулся граф. – Это посеребрённая латунь, а не чистое серебро. Но дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. К тому же портсигары в самом деле выполнены со вкусом – вот, взгляните на крышку, – он снова достал металлическую коробочку и протянул её черногорцу. На крышке был выбит гордо вскинувший голову олень с ветвистыми рогами, замерший среди лесной чащи. – А для курильщика и сами папиросы интересны.

– Ловко, – оценил Владич, возвращая портсигар. – Кто же ваш брат, что ему так необходимы подарки для собеседников?

– Секретарь посольства. Вы его видели. Он предлагал капитану отправить меня на двадцать дней на гауптвахту, – гардемарин нерешительно протянул портсигар коллеге по наказанию. – Может, всё-таки возьмёте?

– Я же не курю. Да и портсигар не ваш.

Протасов нахмурился и с минуту молчал, прикусив нижнюю губу и о чём-то напряжённо размышляя. Потом, резко вскинув голову, глаза в глаза посмотрел на сидящего рядом черногорца.

– Хочу извиниться, сеньор Вакка.

– За что?

– За свою несдержанность.

Драган настороженно прищурился:

– Вы извиняетесь за дуэль?

– Нет. Дуэль вышла знатная, – Борис залихватски хлопнул себя по боку, но тут же поморщился. Владич знал, что под матросской курткой тело гардемарина туго перебинтовано, и что раны, оставленные кортиком молодого господаря, только-только начали заживать. У самого черногорца точно такая же повязка стягивала предплечье до сих пор саднящей левой руки.

Русский помолчал секунду-две и продолжил:

– Хочу извиниться именно за несдержанность, из-за которой я во время дуэли… Вышел за рамки правил.

– А… – понимающе кивнул «Гаспар Вакка».

– Да.

– Так это не было намеренно?

– За кого вы меня принимаете?! – Борис даже дёрнулся, будто собираясь вскочить на ноги.

– Не кипятитесь, сеньор граф. Вы же только что извинялись за несдержанность.

Сердито сопящий Протасов разом остыл и, коротко хохотнув, снова опёрся спиной о прохладную кирпичную стену:

– Ваша правда. Эдак мне нужно будет извиняться дважды.

– Не нужно. Я подозревал, что там, в саду, всё вышло случайно, так что извинения приняты.

– Если извинения приняты – я бы также хотел вас поблагодарить за ваше заявление капитану. Вы ведь спокойно могли промолчать. Почему не промолчали?

– Потому что это было бы подло, – медленно, будто рассуждая, сказал Драган. – В конце концов, я жаждал этой стычки не меньше вашего.

– При этом мы оба знаем, что причин для неё не было ровным счётом никаких, – рассеянно заметил Борис, отрывая с каната, на котором сидел, комочек затвердевшей смолы, и кидая его в воду.

– Пожалуй.

Гардемарин вдруг снова принялся рыться по карманам, а потом протянул черногорцу наваху с широким, чуть изогнутым лезвием.

– Что это? – непонимающе нахмурился Владич.

– Это – моё. Примите в подарок.

– Вам непременно хочется меня чем-то одарить?

Складной нож на раскрытой ладони русского слегка качнулся, словно тот взвешивал его – или свои слова.

– Думаю, человека чести нельзя одарить за то, что он поступает как человек чести.

Молодой господарь склонил голову в знак согласия.

– В то же время я обязан вам жизнью. Надеюсь, когда-нибудь мне представится шанс оплатить этот долг – а пока пусть нож будет у вас. Как напоминание.

– Не уверен, что смог бы вас убить, – тихо заметил черногорец.

– Счастье, что мне не пришлось проверить. И даже если так – не забывайте: мне обещали кандалы и разжалование, а это… – гардемарин покачал головой.

– Я слышал, что в России считается дурной приметой дарить клинок? – Драган рассматривал наваху, но не делал ни малейшего движения, чтобы взять её.

– Суеверия, – усмехнулся Борис, но тут же посерьёзнел. – Впрочем, на такой случай у нас принято давать взамен мелкую монетку.

Владич улыбнулся и, в свою очередь пошарив по карманам, извлёк серебряную лиру. Монета легла на ладонь русского, сложенный нож рукояткой вперёд перекочевал в руки черногорца.

* * *

Пятнадцатилетний гардемарин последнего курса навигацкой школы повис на левой руке, уцепившись за карниз крыши. Правой рукой нашарил ниже по стене массивный оконный сандрик, перехватился, повис уже на нём – и сразу вслед за тем нащупал ногой подоконник. Носком сапога осторожно открыл скрипучие деревянные ставни, толкнул остеклённые створки – и шагнул в раскрытое окно. Метрах в десяти ниже этого окна, едва различимое в темноте по редким проблескам луны на острых рёбрах мелких волн, тихо шелестело море.

Парень неслышно, как кошка, соскользнул с подоконника на паркет, оглянулся не без самодовольства на распахнутое окно, потом потянулся и шагнул к постели.