Алексей Котейко – Балканская партия: стать пешкой (страница 7)

– Он их застал?

– Да.

– Сколько же ему лет? – удивлённо спросил гардемарин, в голосе которого невольно промелькнуло уважение.

– Понятия не имею. Но он служил ещё на кораблях Серениссимы.

– То есть…

– То есть он служил последнему дожу Венеции. А после – только Венеции.

– Чтоб меня! – пробормотал с восхищением кто-то из приятелей Протасова.

– Если вы, граф, хотите на себе попробовать зумпату, я доставлю вам такое удовольствие, – Владич чуть склонил голову. – Кто-нибудь из ваших друзей одолжит мне свой кортик?

– Мне казалось, все итальянцы ходят с ножами?

– Это ведь в России говорят: «Кажется – перекрестись»?

Борис усмехнулся, показывая, что оценил подколку. Потом повернулся к самому невысокому из гардемаринов, остроносому пареньку, то и дело нервно поглядывавшему на крыльцо, с которого компания спустилась в сад.

– Барон, могу я попросить вас одолжить сеньору кортик и быть его секундантом?

Остроносый едва заметно вздрогнул, ещё раз оглянулся на дверь в дом, потом сделал шаг к Драгану и склонил голову:

– Барон фон Бергер, к вашим услугам.

– Благодарю, – молодой Владич взвесил на ладони предложенный кортик; примериваясь, сжал и разжал пальцы на рукояти.

По настоянию капитана Вука, мальчика с первых же дней в Венеции учили драться – сначала сам Балач, а последние пару лет – приходивший четыре раза в неделю в дом наставника сеньор Карло Маджоре, владелец фехтовального зала недалеко от церкви Мадонны в Саду, на северном краю города.

Маленький, щуплый и подвижный, с огромными усами и вечно вздёрнутой верхней губой – результат полученного когда-то сабельного удара – этот пьемонтец познакомился с Вуком во время революции 1848 года. Тогда остатки армии, разбитой под Кустоцей, заняли оборону в Венеции, а капитан Балач приобрёл преданного друга.

Маджоре учил желающих фехтованию на шпагах и саблях, но Драгана – по просьбе старика – обучал настоящему бою. Той науке выживать в бешеной свалке, когда противники пускают в ход всё, что только подвернулось под руку, сходясь так близко, что видны красные прожилки в выпученных от ярости или ужаса глазах.

Правда, до сих пор пареньку не доводилось опробовать своих знаний в реальном деле, но зато он с удивлением понял, что не чувствует сейчас ни капли страха, несмотря на то, что успевший скинуть мундир граф Протасов был выше и шире его в плечах. Драган передал фон Бергеру свои сюртук и жилет, тоже оставшись в одной лишь рубашке.

– Каковы ваши правила? – поинтересовался Борис, чуть встряхивая руками, чтобы разогреть мышцы.

– Если цель убить противника…

– Не вижу в этом смысла.

– Тогда – до первой крови. Или ровно три минуты, независимо от количества порезов. Колоть воспрещается.

– Три минуты. Если вас устроит.

– Устроит.

Гардемарин кивнул и обернулся к другому своему приятелю, плотному крепышу:

– Господин Левашов, вы ведь обзавелись в Портсмуте новыми часами, с секундной стрелкой? Не сочтите за труд дать сигнал. А вы, господин Рушиньский, в таком случае будьте моим секундантом.

Третий гардемарин, сонного вида блондин, согласно кивнул. Крепыш достал часы на серебряной цепочке, открыл крышку.

– Приготовьтесь… Начали.

Дуэлянты закружили друг против друга, время от времени делая выпад. Борис двигался медленнее, но зато руки у него были длиннее, и каждая атака Драгана натыкалась на защиту гардемарина. Сам черногорец более или менее легко уворачивался от большинства ударов русского, хотя раз или два кортик графа едва не пропорол ткань рубашки на Владиче.

Первую кровь пустил Протасов: он вдруг ринулся вперёд, насел на противника, и после серии обманных выпадов резанул «Гаспара Вакку», целя в левую щеку. В последнее мгновение тот успел вскинуть вверх левую руку, и глубокий порез, предназначенный лицу, остался на предплечье. Однако прежде, чем гардемарин снова ушёл в оборону, Драган разъярённым лесным котом проскочил у него под рукой и с ходу раз, другой, третий полоснул по боку, с удовольствием наблюдая, как белая ткань тут же расцвела алыми пятнами. Протасов зашипел от боли, попытался ещё раз достать противника, но не успел: Владич уже оказался вне досягаемости клинка.

Внезапно воздух в саду словно сгустился. Подросток видел троих гардемаринов, наблюдавших за схваткой, видел Бориса, замершего в полуобороте, припав на левую ногу – но время будто остановилось. Чёрные глаза русского полыхали яростью, и прежде, чем черногорец успел что-либо сказать или сделать, невидимый кулак впечатался ему в солнечное сплетение, вышибив из паренька весь дух.

Драган согнулся пополам, кашляя и хватая ртом воздух. Потом посмотрел на противника, и в янтарных, доставшихся ему от матери, глазах, начал разгораться ответный гнев. Он ещё успел заметить, как на лице Протасова отразилось недоумение: то ли граф не ожидал, что его атака окажется эффективной, то ли вовсе не планировал никакой атаки. Но Владичу было уже всё равно:

– Так мы не договаривались, сеньор, – он вытянул вперёд левую ладонь и, как на уроках с Вуком, спокойно и уверенно, рассёк её кортиком. Затем плавно повёл ладонью, и алые капельки тонким бисерным следом повисли в загустевшем воздухе. Глаза Бориса озадаченно расширились, а в следующую секунду гардемарин схватился за уши, скривившись от боли. Трое остальных закричали, кто-то бросился к черногорцу, Протасов упал на колени, сжимая голову руками и крепко зажмурившись: в его уши, похоже, врывался слышимый лишь ему одному звук.

– Достаточно.

Голос наставника прозвучал как холодный душ. Левая рука Драгана тут же бессильно повисла вдоль туловища. Гардемарин, всё ещё зажимая уши, но уже с расслабившимся лицом, тяжело дышал и продолжал стоять на коленях. Трое других замерли где были. Фон Бергер – у чаши фонтана, с сюртуком и жилетом Владича, перекинутым через предплечье. Левашов – чуть левее, подняв взгляд от своих часов. Рушиньский – он-то как раз и кинулся к черногорцу – в двух шагах от подростка, с поднятой и протянутой вперёд рукой, будто в намерении схватить Владича. Сам молодой господарь стоял, тяжело дыша и растерянно глядя на лестницу, по которой в сад спускались четверо.

Командующего Арсеналом подросток знал в лицо – хотя теперь на губах у седовласого, но крепкого на вид мужчины, не было той добродушной улыбки, с какой он соглашался принять в навигацкую школу воспитанника Балача. Знал Драган и другого – молодого человека, который сошёл на берег с «Князя Пожарского», когда крейсер две недели назад бросил якорь в Венеции. Четвёртого паренёк не знал, но мундир на нём был русским, и судя по тому, как разом побледнели гардемарины, это был кто-то из старших офицеров.

– Гауптвахта, по десять суток всем троим, – бросил он сквозь зубы свидетелям дуэли. – Что же касается вас, Протасов…

– Двадцать суток, господин капитан первого ранга? – предложил молодой человек.

Борис хмуро покосился на говорившего, но тут же потупился.

– Господин Протасов, вы отдаёте себе отчёт, что мы находимся с дипломатической миссией в дружественной стране? И ваше поведение наносит прямой ущерб этой миссии – следовательно, и интересам государства? Десять суток в кандалах. Никаких увольнительных на берег. А по возвращению я поставлю вопрос о разжаловании вас из гардемаринов в матросы.

Парень заметно вздрогнул. Молодой человек, предлагавший двадцать суток гауптвахты, прикусил нижнюю губу и, похоже, собирался что-то сказать, но тут вмешался командующий Арсеналом:

– Сеньор капитан, позвольте, как представителю дружественной страны, заметить, что это всё-таки чрезмерно сурово. В конце концов, никто ведь не пострадал.

– На флоте наказание за убийство – смерть, – спокойно заметил капитан первого ранга.

– Конечно-кончено. Но мы ведь сейчас на суше, и вы все мои гости. Могу я попросить вас смягчить наказание? Уверен, молодой человек искренне сожалеет о случившемся.

Всё это время Драган разглядывал бывшего противника, и не мог не отметить, с каким достоинством держится Борис. В глазах гардемарина, которыми он после оглашения приговора впился в своего капитана, читалось полное крушение всех надежд и безмерное отчаяние, но лицо вместе с тем приобрело вид застывшей отстранённой маски. Черногорцу показалось, что этот ещё недавно насмешливый и задиристый русский сейчас же, по возвращению на крейсер, пустит себе пулю в лоб, чтобы только избежать надвигающегося позора.

– Сеньор капитан, – неожиданно для самого себя шагнул вперёд Владич. – Это целиком моя вина.

– Простите? – офицер с удивлением взглянул на подростка.

– Это я вызвал сеньора графа, он всего лишь был вынужден защищаться.

Старый Балач едва слышно хмыкнул. Командующий Арсеналом нахмурился:

– Сеньор Вакка, вы знаете, что вас ждёт? Двадцать розог за вопиющее нарушение дисциплины и неделя карцера.

Драган молча вытянулся по струнке, так сильно сжав челюсти, что на скулах заиграли желваки. Командующий секунду-другую внимательно рассматривал паренька, затем едва заметно усмехнулся и повернулся к русскому офицеру:

– Сеньор капитан, я приношу вам свои извинения за опрометчивость моего подопечного. И позвольте предложить в этой ситуации общее решение: раз уж оба виновных схвачены у меня в саду, давайте определим им наказание в Арсенале?

Капитан первого ранга некоторое время молчал, потом медленно кивнул и, в свою очередь, покосился на молодого человека: