Алексей Котейко – Балканская партия: стать пешкой (страница 3)

Милица ничего не объясняла внуку, но Драган и без того знал: случившееся ночью – это кровь. Дар и одновременно проклятье господарей, и таких, как господари, которых в иных землях называют по-своему. Дар – потому что это великая сила, и проклятье по той же причине, потому что чем большую силу подчинял себе «правильный» человек, тем выше была цена, тем труднее было расплатиться за прикосновение к крови. Бабушка потеряла сознание сразу после того, как оставшееся «медведя» упало на прибрежную гальку, и понадобилось около трёх часов, чтобы госпожа Владич пришла в себя.

Сейчас она налегала на вёсла, морщась от боли в разодранных ладонях, и одновременно размышляя о том, кем был «правильный» австрийский офицер в поместье Врмац. Едва младший сын Милицы упал после залпа, она хотела подойти к нему, но австриец мягко, и в то же время решительно, преградил дорогу старухе. То ли он знал, на что способна эта безобидная с виду женщина, то ли просто обезопасил себя и своих людей. Петару Урошу, к примеру, недостало ни искусства, ни силы воли, чтобы преодолеть то, что напустила на него старая Владич – хотя и он был господарского рода.

Господарского. Милица презрительно фыркнула. Мальчик, разглядывавший ещё погружённый в сон посёлок, с удивлением оглянулся на бабушку. Та впервые за всё время позволила себе поглядеть прямо в глаза внуку, и Драган замер, не в силах отвести взгляд. Впрочем, где-то глубоко в его душе постепенно нарастала и крепла уверенность, что отвести взгляд именно сейчас никак нельзя. Истерзанные руки на вёслах застыли, лодка медленно скользила по инерции, рассекая спокойную, как зеркало, гладь залива, а бабушка всматривалась и всматривалась в него. Прошло несколько долгих минут прежде чем она улыбнулась, и эта улыбка, разительно не похожая на хищный ночной оскал, заставила мальчика неуверенно улыбнуться в ответ.

– Кто ты?

Драган лишь на мгновение замешкался с ответом.

– Господарь Владич.

– Не забывай об этом. И о том, что видел.

* * *

В саду бенедиктинского аббатства на острове Святого Георгия, среди молодых, недавно только высаженных, а потому пока совсем невысоких, кипарисов, прогуливались старик и старуха. Мальчик лет пяти сидел на каменной скамье в отдалении, под присмотром молчаливого монаха. Монах, казалось, задремал, но Драган не решался оставить своего сопровождающего и подойти ближе к бабушке и настоятелю, которые уже больше часа вели какой-то важный и, похоже, непростой, разговор.

– Я хочу знать всех, – повторила Милица, медленно вышагивая рядом с аббатом. – Уроши наверняка не единственные.

– Наверняка, – спокойно согласился с ней бенедиктинец. Он был на голову выше, с резко очерченными чертами лица, в которых сквозила та же гордость и строгость, что и в облике госпожи Владич.

– И я хочу знать, не было ли предательства. Мы так ничего и не услышали об отрядах из Никшича и Цетине.

– Ты всерьёз полагаешь, что тут требовалось предательство, сестрица? – скептически скривился настоятель. – По-моему, было вполне достаточно наших плохих дорог, нашей плохой организации и нашего безмерного бахвальства. Черногорцы, – он предупреждающе поднял руку, потому что Милица, яростно полыхнув глазами, вознамерилась было что-то возразить брату, – черногорцы – храбрый народ, способный сражаться до последней капли крови. Но иногда одной только храбрости недостаточно, и куда больше приобретает тот, кто действует хитростью.

– Подлостью, – проворчала госпожа Владич.

– Называй как хочешь, – пожал плечами аббат. – Это вопрос власти, а власть не даст рукам остаться чистыми.

– Я похоронила трёх сыновей, Стефан, – женщина сощурилась, глядя в лицо собеседника. – Я похоронила невестку и едва не потеряла внука. Где ещё две мои невестки? Где три внучки? Не знаю.

– Я постараюсь их разыскать и спрятать, – пообещал настоятель.

– Благодарю. А ты не думаешь, что тебе самому пришло время бежать и прятаться?

– С чего бы вдруг? – удивлённо приподнял брови Стефан.

– Ты же мой брат.

– Да. Но это ты – Владич. Я же остался Деяновичем. К тому же, – он с показным смирением обвёл рукой вокруг, будто призывая взглянуть на ухоженный сад, невысокое здание церкви с колоколенкой и длинный, приземистый келейный корпус обители, – кому интересен старый, не вылезающий с острова, аббат?

Вместо ответа Милица фыркнула и на несколько секунд устремила взгляд на дальний угол сада. Там, вровень со стеной, поднималось строение голубятни. Один монах возился внутри огороженного проволочной сеткой вольера, второй снаружи отмерял ковшиком корм и доливал в поилки воду.

– Австрийцы тоже прекрасно знакомы с голубиной почтой.

– Разумеется. У коменданта Котора есть три моих птицы, на случай срочной связи со мной.

– Вот как? – старуха перевела задумчивый взгляд на брата.

– Я, в отличие от тебя, не хочу и не буду прибегать к крови, – лицо настоятеля посуровело. Милица снова хотела было что-то сказать, но бенедиктинец снова остановил её, подняв раскрытую ладонь. – Я тебя вовсе не осуждаю. Ты спасла мальчика – а женщина в священном праве защищать жизнь ребёнка любыми средствами. Но я прекрасно понимаю, что это значит. Господарь Владич, верно?

Она нехотя кивнула, и впервые на морщинистом лице промелькнуло нечто вроде смущения, как бывало в детстве, когда брат ловил её за недозволенными для женщин занятиями. К коим относилось, в частности, изучение книг, посвящённых дару и проклятью крови. Милица таскала тяжёлые тома из отцовской библиотеки и тайком читала их – конечно, те, что были на сербском. К её великому сожалению, куда больше на полках было книг, выпущенных в Лондоне, Париже, Праге или Санкт-Петербурге, и недоступных девушке, не владевшей иностранными языками.

– Как ты себя чувствуешь? – мягко спросил Стефан, беря в свои руки сестрины, и поворачивая их ладонями вверх. На раны наложили свежие повязки, пропитанные мазью, основными компонентами которой были розмарин, листья эвкалипта и оливковое масло.

– Хорошо.

– Я серьёзно.

– Правда хорошо, – она задумчиво посмотрела на свои ладони, перекрещенные чистыми полосами ткани. – Твоя мазь чудесно заживляет, руки перестали зудеть почти сразу.

– Я спрашивал не про руки, – уточнил аббат, пристально глядя на сестру. Милица с недовольным видом окинула взглядом сад, монастырские здания, церковь – избегая только смотреть в глаза настоятелю.

– Не знаю, – наконец нехотя призналась она. – Но я не жалею, – теперь их глаза встретились, и старый бенедиктинец усмехнулся, заметив в когда-то синих, а теперь бледно-голубых, будто выгоревших за годы на солнце глазах, знакомый упрямый огонёк.

– Ещё бы ты жалела, – вздохнул он.

Они снова двинулись по аллее.

– Мы здесь не останемся.

– Я ведь не отказывал вам в гостеприимстве.

– Господарь Деянович, – в голосе Милицы зазвучала лёгкая насмешка, – если австрийцы найдут нас в твоём монастыре, не помогут и почтовые голуби, которыми ты снабжаешь коменданта Котора. На то, чтобы взять твою островную обитель, им потребуется от силы несколько часов, причём большая часть времени уйдёт на то, чтобы погрузить на корабли солдат в городе и доставить их сюда. А потом ты вместе с братьями окажетесь висящими рядком на стене сада. Скорее всего, с наружной стороны – в назидание прочим.

– Это вряд ли, – спокойно отозвался Стефан. – Такое… ммм… «назидание» произвело бы прямо противоположный эффект.

– Это не жители ли Пераста в своё время убили одного из твоих предшественников?

– Было дело. Но сейчас, когда всё Королевство Далмация похоже на пороховую бочку с ужё зажжённым фитилём, со стороны австрийцев было бы глупо ещё и дуть на этот фитиль, приближая взрыв.

– Взрыв будет непременно, – мрачно предсказала старуха.

– Взрыв будет непременно, – согласно кивнул аббат. – Но мне кажется, что ни ты, ни я сейчас даже и предположить не можем, где и как он произойдёт. Зато я точно знаю, что в ближайшее время австрийцам будет не до моей скромной персоны.

– Почему?

– Вчера они потерпели поражение при Кёниггреце. Телеграф принёс эту новость в Котор, а поскольку мои почтовые голуби есть не только у коменданта… – настоятель развёл руками, показывая, что всё произошло как бы само собой. – Ходит слух, что сейчас император Франц Иосиф I договаривается с императором Наполеоном III о передаче французам Венеции. Не хочет, чтобы итальянцы могли потом заявлять, будто захватили её силой оружия. Поражение от пруссаков это одно, но от итальянцев…

– Венеция будет французской?

– Венеция будет итальянской. Наполеон III передаст им город, как только будет подписан мирный договор, и эта война закончится.

– Главное, что она не будет в руках Габсбургов, – качнула головой Милица, будто отметая несущественное в быстро выстраивающейся в её мыслях схеме.

– Ой, нет… – бенедиктинец сморщился и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть накопившуюся усталость. – Нет-нет-нет, прошу тебя.

– Стефан…

– Я не буду ему писать!

– Но это ведь твой старый друг.

– Да. Которому ты в своё время разбила сердце, предпочтя Лазаря Владича. Нет, Лазарь был замечательный человек, я вовсе не собираюсь его осуждать. И твой отказ тоже был облечён во вполне приличную форму. Однако ты не находишь, что это жестоко – объявиться после стольких лет и просить помощи?