Алексей Котейко – Балканская партия: стать пешкой (страница 1)
Алексей Котейко
Балканская партия: стать пешкой
Глава 1. Стражи Морских ворот
Бой закончился, и австрийские офицеры, не желая марать понапрасну рук, стояли полукольцом в стороне, у кромки холма, куря сигары и рассматривая открывающуюся далеко внизу панораму Которской бухты и города на противоположной стороне залива. Солдаты же с усталыми, почерневшими от пороховой копоти лицами, завершали дело. Белые мундиры перемещались на фоне окружающей поместье пыльной зелени, время от времени останавливаясь – и тогда слышался глухой удар: штык втыкался в очередное обнаруженное тело.
Мальчик лет пяти с широко раскрытыми глазами наблюдал за ними. Вот один из этих белых мундиров пересёк двор и приблизился к ещё слабо шевелящемуся конюху Милошу, который попытался – безрезультатно, конечно – закрыться от удара простреленной рукой. Штык блеснул на солнце, хрустнуло, чавкнуло – и седой конюх, охнув, завалился навзничь, так и замерев со вскинутой вверх ладонью.
– Смотри, – прозвучал сверху требовательный голос. Страшный голос. Никогда ещё Драган не слышал, чтобы бабушка разговаривала с кем-либо так, как сейчас с ним: сухо, с тщательно сдерживаемой глубоко внутри яростью. В плечи впились удивительно сильные и цепкие для семидесятипятилетней старухи пальцы, и мальчик едва не вскрикнул от боли.
– Смотри!
Из распахнутой двери одного из домов, стоявших чуть левее, возле ворот поместья, с плачем выбежала девушка в изодранной нижней рубашке. Драган узнал дочь кузнеца, красавицу Лиляну. Белая ткань, изорванная и перепачканная, висела клочьями, мало что скрывая. Истерично всхлипывая, девушка пробежала десяток-другой шагов, споткнулась и растянулась в пыли посреди дороги, между двух едва намеченных колей, тянувшихся от ворот к господскому дому. Выскочивший из дома следом солдат хищно оскалился, но, заметив недоумённо оглянувшихся на крик и плач офицеров, поспешил застегнуть брюки и даже принялся было приводить в порядок мундир.
Один из офицеров отделился от группы, быстро подошёл к лежащей на земле девушке и, вынув из кобуры револьвер, прицелился. Выстрел раскатистым эхом заплясал по окрестным холмам.
– Смотри!
Солдат что-то залопотал, но дуло револьвера уже смотрело на него. Эхо подхватило и размножило ещё один выстрел. Офицер вернулся к своим товарищам, снова отвернувшимся к бухте и продолжавшим попыхивать сигарами.
В господском доме гремело, звякало, бухало. Солдаты то и дело показывались на крыльце, торопливо спускались по ступеням и грузили на подводы с высокими бортами мебель, картины, уложенную в корзины посуду. Впившиеся в плечи бабушкины пальцы заставили мальчика повернуться в ту сторону.
– Смотри!
Белые мундиры появлялись и исчезали, время от времени вспыхивали на солнце латунные двуглавые орлы на чёрных киверах. Затем двое солдат под предводительством капрала вынесли из дома и осторожно уложили на землю, чуть в стороне от подвод, завёрнутое в белую простыню тело. На простыне уже проступило большое красное пятно, продолжавшее медленно расползаться по ткани. Из-под края простыни торчали ступни, на одной всё ещё болталась расшитая золотыми нитями и бисером светло-коричневая замшевая туфелька с загнутым носком. Мамина туфелька.
Глаза Драгана защипало, он попытался было незаметно для бабушки шмыгнуть носом, но хватка старухи стала ещё сильнее, и мальчик, не выдержав, тихо ойкнул.
– Не смей! – голос звучал всё так же жёстко, яростно, но теперь эта ярость была холодной, взвешенной и точно отмерянной. – Смотри – и запомни!
Он смотрел и запоминал. Смотрел, как австрийские пехотинцы, закончив добивать раненых, принялись стаскивать тела в загон справа от дома. На этот плотно утоптанный клочок земли всегда загоняли овец для стрижки, а в другое время сюда приводили лошадей, купленных отцом. Когда-то Драган впервые проехал там по кругу на своём низкорослом коньке, которого вёл под уздцы Милош. Конька продали перед тем, как началось восстание: нужны были деньги на оружие, порох, свинец.
Из забытья воспоминаний мальчика снова вырвал голос бабушки:
– Смотри!
По лестнице с крыльца господского дома медленно сходил отец. На нём была только рубаха, изначально белая, но теперь в подпалинах и пятнах крови, изодранная почти в лохмотья. Синие шаровары на правой ноге тоже висели клочьями, и на эту ногу отец заметно прихрамывал. Шёлковый кушак ему оставили, а вот чемер – кожаный пояс, богато украшенный серебром – тот же капрал, что руководил выносом тела матери, сейчас бережно укладывал в одну из подвод. Драган заметил, как следом австриец уложил туда же отцовские револьверы: два флотских «кольта» с серебряной насечкой; а потом и саблю в чёрных ножнах, на которых у самого устья был выложен крест из маленьких рубинов.
Отца сопровождали четверо солдат: двое по бокам, двое сзади. Руки ему не связали, и мужчина шагал, сунув большие пальцы за кушак, подчёркнуто-презрительно вскинув голову, не глядя по сторонам. Конвой молча сопроводил его до боковой стены конюшни. Тут солдаты отступили на несколько шагов, к ним присоединились товарищи, и десять пехотинцев выстроились в ряд, проверяя винтовки. Все десять штыков покрывала уже начавшая запекаться на жарком солнце кровь.
– Смотри…
Офицер – тот же, что прежде «решил» дело с Лиляной и её насильником – подошёл к строю. Прозвучала короткая отрывистая команда. Десять стволов протянулись к фигуре у неровной каменной стены. Ещё команда – и десять выстрелов слились в один. Драган не увидел, куда попали пули: на рубахе отца было слишком много крови. Его собственной, жены, но куда больше – крови врагов. Сейчас вся эта кровь смешалась, заливая последние остававшиеся белыми клочки ткани, а высокая фигура у конюшни медленно падала, падала, падала навзничь…
* * *
Драган Владич вздрогнул – и проснулся.
Звук, который во сне казался мерными, тягучими ударами капель крови о землю, превратился в мягкий шелест вёсел, погружающихся в тёмную синь морской воды, и снова взлетающих из неё вверх, к бледно-голубому, будто выгоревшему на солнце, небу. Само солнце уже ушло с небосклона, и вечер вот-вот обещал накрыть бухту бархатным покрывалом. Маленькая лодочка пробиралась вдоль берега, держась настолько близко к скалам, насколько это позволяли ветер и волны. Нос её, хоть время от времени и рыскавший то влево, то вправо, неизменно вновь и вновь возвращался к единственному курсу: на северо-запад, туда, где над гладью бухты двумя крохотными зелёными холмиками поднимались острова – Святой Георгий и Мадонна на Рифе.
Мальчик шевельнулся, сонно огляделся. Губы потрескались и чуть саднили из-за попавших на них брызг, очень хотелось пить. Он оглянулся на нос, где под коротким настилом был пристроен анкерок, но потом перевёл взгляд на бабушку – и слова просьбы застряли в пересохшем горле.
Старая Милица Владич застыла на скамье, будто каменное изваяние, гордо выпрямившись, вскинув голову – и без единой слезинки в морщинистых уголках глаз. Несколько часов тому назад при ней расстреляли младшего и последнего сына, вынесли из дома тело невестки. Неделю назад двое других сыновей остались лежать на скудной траве Тиватской долины, там, где кавалерия повстанцев схлестнулась с венгерскими гусарами. Теми самыми гусарами, что ещё каких-то двадцать лет назад сами сражались против всесильного Франца Иосифа, и были усмирены только силами далёкой и грозной Российской империи.
Венгры летели лавой, с гиканьем и свистом, вращая над головой кривыми саблями и скаля усатые лица. И навстречу им с мрачной решимостью обречённых – три сотни против полутора тысяч – выехали такие же усатые, такие же смуглые, такие же темноволосые люди. И кровь, бесценная господарская кровь, щедро оросила опустошённую солнечным зноем равнину. Теперь – Милица знала это наверняка, потому что впервые увидела такое ещё девочкой на поле, где погибли её отец и старшие братья – Тиватская долина была усеяна белыми пушистым комочками. Там, где на землю упала господарская кровь, в считанные дни проросли и распустились крохотные соцветия качима.
Среди венгерских гусар не оказалось ни одного, кто был бы способен обратить себе на пользу пролитую кровь. Эти ловкие и храбрые наездники, сплошь простолюдины, сразу после битвы бросились срывать с убитых врагов богато расшитые жилеты и украшенные серебром пояса, а кое-кто не погнушался и нанизать на нитку отрезанные уши. Но собрать и вобрать силу выпущенной крови они не смогли. Может быть, поэтому восстание продолжалось ещё неделю, и последний оплот мятежников – поместье на горе Врмац – держался так долго. Ровно до тех пор, пока среди осаждающих не появился офицер из «правильной» семьи.
Её младший сын, ставший главой рода Владичей, был недостаточно умел. Он научился щедро отдавать, но так и не постиг тонкое искусство возвращать отданное сторицей. Не удивительно, что австрийцу хватило каких-нибудь суток, чтобы вспороть незримую оборону поместья. Милица кожей чувствовала, как лопаются с неслышным уху звоном невидимые нити, переплетённые в купол и до того надёжно ограждавшие защитников от вражеских пуль. Свинец застревал между камней кладки, взмывал в небо, зарывался в землю – а ответный огонь повстанцев выбивал из наступающих рядов солдата за солдатом.