Алексей Котаев – Сателлит (страница 3)
– Нету тут места для вашей веры, викарий. Хотите приобщить этих людей к вере – милости прошу. Но в их душах едва ли найдется место для вашего Бога. Их души слабы, немощны. Но в них столько надежды, столько стремлений, что пустого места в этих маленьких душах больше нет, – она вновь глядит на город своими золотыми глазами. И кажется, что с таким взглядом она ближе всех к солнцу. Ближе тех, кто служит его заповедям. Ближе всех этих стариков в бело-золотых нарядах. На ней платье голубое. Но к золотому она все равно ближе.
Она прекрасна.
– Вы еще юны и глупы, принцесса…
Янтарь ее глаз сверкнул, и я не раздумывая достал из-под плаща рукоять своего клинка. Секунда, и все три секции выдвинулись из рукояти, клинок блеснул перед глазами и звонко щелкнул. Собрался воедино. Острый, средней длины, и такой легкий.
Острие меча скользнуло под левую руку аикария и обух с размаху поднял конечность вверх. А дальше дело техники. Один прямой удар, и кровь брызнула в разные стороны. Левая рука, отрезанная по самое плечо, упала на брусчатку. Кровь начала вырисовывать узоры камней.
Истошный вопль даже не встрепенул стражу. Старый ублюдок завалился на бок и рухнул, перепачкав все свое одеяние в пыли и саже. Кровь попала мне на лицо, от чего стало так противно и мерзко, что я попытался быстро стереть ее рукавом.
А принцесса уже склонилась над ним. Смотрит своим пронзительным взглядом прямо на старика. Ему бы больше чести, и, быть может, он услышал бы то, что она ему пытается донести.
Медицинский автоматон открепился от повозки и расправил свои лапы. Пробрел наверх, дрожа и с трудом перебирая ступеньки на пути к смотровой площадке. На спине рюкзак и склянки с жидкостью. Хрупкий и слабый. Зато такой полезный. Машина осела рядом с ранеными и попыталась протянуть к нему свои механизмы, но я быстро ее осек. Преградил ей путь своим мечом.
Робот посмотрел на меня черными стеклянными глазами.
– Подожди, – лишь прошептал я, успокаивая беднягу.
– … вы пришли на мои земли. Здравые и живые земли. С полями пшеницы, с полями ржи и картофеля. С полями хлопка. Вы смотрите на трубы заводов, что коптят небо, смотрите на людей, что бродят по улицами не зная болезней и голода, и говорите мне, что я глупа? – все величие моей госпожи в одном лишь ее виде. В этом задранном подбородке, в этом пренебрежительном взгляде. Она не ровня какому-то старику, что скитается по наделам и выпрашивает людей для своей церкви. – В вас нет ни капли уважения к правителю этих земель. И если любой другой спустил бы это вам с рук, то не я. Это мой дом. И это мои люди. И если вы будете иметь уважение ко мне и моим людям, то так и быть…
– Жалкая соплячка! – будто вырвал из контекста лишь пару слов этот служитель церкви. – Уважение? К тебе? Я старше тебя вдвое! Тебе это с рук…
– Старше в двое. Во столько же и глупее.
– Как прикажете поступить? – отодвинул я медицинскую машину одной лишь рукой. – Его душа…
– Жалкая и гнилая. Нам такая не нужна, – она откуда-то достала белый платок, расшитый узорами. Протянула его мне и перешагнула через отсеченную руку. – Доделай, что начал.
– ТЫ! – надрывался старик, пытаясь ухватиться за стального медика. – Ты не знаешь, с кем связалась! А ты! Только попробуй меня хоть пальцем тронуть!
Не трону.
Я толкнул его ногой, опрокинул на спину и проткнул его дряхлую немощную грудь. Меч короткий, пришлось даже слегка наклониться, и стало противно, что даже так, пришлось кланяться перед подобным ничтожеством. Будь в нем больше чести, он не визжал бы как свинья. А будь в нем больше мудрости, то не бросался бы словами понапрасну. Жалкий человек, что не знал ни бед, ни лишений. Именно поэтому я с такой легкостью проткнул его, уткнувшись острием в камень за его спиной.
Прекрасный белый платок стер кровь с моего лица и изменил свой цвет. Жаль такую добротную вещь. Я протер им и свой меч, чтобы в сочленениях не осталось липкой грязной крови, и одним движением сложил причудливый механизм. Тяжелое оружие никогда не было моим сильным местом. А вот легкие короткие складные мечи – да. Удобство и изящество. И если бы госпожа попросила, то я сделал бы все это так красиво и изящно, как только могу. Но нет. Меч закрепился в кобуре подмышкой и был скрыт плащом.
Символу войны лучше не сверкать перед простым людом.
– Госпожа! – раздался надрывный женский голос. – Госпожа, прошу, выслушайте!
Женщина. Прилично одета. Крестьянка или работница. Стоит далеко от окружения из кавалерии. Не подходит. Боится. Уважает.
Принцесса обернулась в пол оборота. Посмотрела на нее и тяжело вздохнула.
– Сателлит…
– Слушаюсь!
Не любит подпускать к себе людей. Я буду посредником. Я аккуратно проскользнул мимо лошадей с вооруженными всадниками, и широким шагом направился к женщине. Но вместо того, чтобы озвучить свою просьбу, она лишь упала на колени, прижавшись головой к мостовой.
– Встаньте! – протянул я руку, но женщина не взялась за нее, лишь подняла взгляд.
– Мой муж…
– Встаньте, я сказал. Ни я, ни госпожа, вас не слышим…
– Простите, великодушно! Я… Я сейчас, – она оттолкнулась грязными ладонями, встала, попыталась отряхнуться, но лишь сильнее размазала сажу. – Мой муж…
– Сателлит, долго там? – госпожа громкая. С раздражением в голосе. Время…
– Прошу вас, быстрее, – поморщился я, глядя на женщину.
– Мой муж, кости гниют, как вернулся домой… Я… Я… Он верой и правдой служил молодой госпоже! Прошу….
Тяжелый вздох…
– Вам нужен врач?
– Врач? – испугалась она. Видно, что не этого просит. Видит, что я не понимаю, но сказать не может то, что хочет. Слова в голове не подбираются. Страшно ей, или и вправду слов не хватает… – Это гнилостная чума…
– Тогда врач не поможет. Мне жаль…
– Нет! Нам нужен не врач… Он еще жив… Он был молод, здоров…. Силен и отважен. Он был честен! И…
– Я понял. Сейчас я сообщу госпоже.
Жаль такое слышать. Когда даже самый близкий человек уже смирился с тем, что ты умрешь. Вот только жалости к человеку, которого я не знаю, я не могу испытать. Горожане редко подходят к кортежу, но для этой женщины, видимо, это и в правду вопрос жизни и смерти.
– Чего ей нужно? – спросила принцесса, сидя в уютной и мягкой кабине автоповозки.
– Нужен кондуктор. Здоровая душа у чумного.
Фыркнула недовольно. Можно было и без ее вмешательства все решить.
– Ну так отправь к ней кондуктора! О Боже, ну почему я даже такую мелочь должна через себя пропускать!? – дверь повозки захлопнулась, и я услышал глухое. – Не трать время. Нам пора возвращаться.
– Как скажете, моя госпожа! Всем, организовать строй! Мы возвращаемся!
– Господин!
Черт…
– Ты, – одернул я кавалериста. – Скачи в замок. Нужен кондуктор. Пусть срочно едет в этот город, его тут будут ждать. Пусть вынет душу и отдаст хозяйке.
– Не в казну?
– Нет, не в казну. И не болтай. Все, свободен!
А она смотрит на меня, женщина эта.
– Уважаемая! Ждите тут! Госпожа принцесса милостива. Прошу, помните об этом!
Ну вот. Слезы. Бормочет что-то, но разобрать не могу. Счастье это, или печать вперемешку с облегчением… В любом случае, то, что она просит, это что-то простое, человеческое. Далекое от королей и принцесс, что правят этими душами. Она лишь попросила свободы от долга после смерти, для своего возлюбленного. Попросила оставить его душу семье.
Поняла ли это принцесса?
Наверное, поняла.
– Спасибо… спасибо…
– Да не за что, – прохрипел я себе под нос и взобрался на свою запыхавшуюся лошадь. Целый день на этого старика-викария потратили. Ни союзника, ни друга. Лишь куча окровавленного мяса на площади. Надеюсь, люди его растащат на тряпки.
А душа…
Глава 3
Кому принадлежишь ты
Душа есть в каждом живом существе. Но лишь души животных свободны по своей природе. Для них нет применения в нашем человеческом мире. Поэтому и свободны.
Но люди… мы настолько превзошли самих себя в науке, что перестали быть людьми. Обесчеловечелись. Церковь и Бог осталась, а людей больше нет. Есть тела, и есть души. И то, и другое принадлежит уже не Богу, не самим людям. Оно принадлежит стране. Королевству.
Вообще, мне с самого детства казалось странным, что есть церковь, которая превозносит человеческую душу, как нечто бесконечное, абсолютное. И есть люди, которые эти души вынимают из себя, и суют их куда угодно. Кто на что горазд. Души есть в домах. Души есть в автоповозках. Они есть в автоматонах. Есть в конвейерных лентах заводов. И все это души. Те самые вечные души. Абсолютный смысл всего сущего. Крутит три шестеренки, чтобы щетка на метле эффективнее сгребала осенние листья с мостовой.
Сами того хотят люди, или нет. Но такое может случиться с каждым.
Из головы никак не выходит та женщина…