Алексей Корнелюк – Аэропорт отложенной жизни (страница 3)

— Цель поездки?

Я поднял глаза.

— Что?

— Простите, автоматически. Обычно спрашиваем только при международных. Устала.

— А.

Она начала печатать. Ногти у неё были короткие, бледно-розовые. На запястье тонкая резинка для волос. Взгляд неподвижный, пальцы быстрые. Я подумал: сколько людей проходит через неё за день? Сколько чужих «срочно», «пожалуйста», «вы не понимаете», «у меня ребёнок», «у меня мама», «у меня похороны», «у меня пересадка», «у меня жизнь рушится»? И как быстро человеческая беда превращается в фон, если сидишь за стойкой достаточно долго.

— У вас место у окна, — сказала она.

— Я не просил.

— Система назначила.

— Система сегодня щедра.

Она не улыбнулась.

— Багаж сдаёте?

— Нет. Только ручная кладь.

— Хорошо.

Она протянула посадочный талон. Бумажный. Я не просил бумажный, но взял. Бывает, человек цепляется за бумагу, когда всё остальное уже стало экраном и может исчезнуть от одного процента батареи.

На талоне было написано: рейс 417. Время посадки: 21:05. Гейт: будет объявлен позже.

— Гейт позже? — спросил я.

— Да.

— Это нормально?

— Абсолютно.

Я хотел сказать что-нибудь вроде «в моей жизни тоже всё важное объявляют позже», но вовремя заткнулся. Не всякая мысль заслуживает выхода в люди.

Я отошёл от стойки. Марина стояла неподалёку и пыталась снова замотать чемодан плёнкой, уже без всякой техники, просто яростно обматывала его, как бинтуют рану, которая не хочет закрываться. Я прошёл мимо.

— Вы забыли пакет, — сказала она.

Я обернулся. На стойке действительно остался мой маленький бумажный пакет из аптеки: таблетки от желудка, пластыри, леденцы. Мужской набор для путешествия к смерти: вдруг заболит живот, вдруг натрёт ногу, вдруг захочется занять рот чем-то, кроме правды.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы посмотрели друг на друга с той неловкой благодарностью, которая возникает между людьми, уже успевшими друг друга немного возненавидеть. Потом она кивнула на мой чемодан.

— Легко летите.

— В смысле?

— Ну, вещей мало.

— Там просто всё тяжёлое внутри.

Она усмехнулась, но уже без злости.

— Это у всех так.

И пошла к зоне досмотра, катя свой бордовый саркофаг. Я почему-то запомнил, как у неё дёрнулась рука на ручке чемодана. Будто чемодан был не предметом, а упрямым родственником, которого нельзя бросить посреди аэропорта, хотя очень хочется.

Я направился следом.

На досмотре меня попросили выложить ноутбук, ремень, телефон, ключи, монеты, всё железное. Я послушно раздевался перед пластиковой коробкой, как перед богом мелкой унизительной безопасности. Снял куртку. Вынул телефон. Ключи. Кошелёк. Посадочный. Потом полез в карман джинсов и нащупал зажигалку.

Старая металлическая зажигалка отца. Потёртая, тяжёлая, с маленькой вмятиной сбоку. Я забыл, что взял её. Хотя нет, конечно, не забыл. Такие вещи не забывают. Их берут рукой раньше головы.

— Это нельзя, — сказал сотрудник досмотра.

— Что?

— Зажигалку. В ручной клади нельзя.

— Она пустая.

— Всё равно.

— Это отца.

Сотрудник посмотрел на меня. Он был молодой, с прыщом у виска и лицом человека, которому за смену уже восемьдесят раз объяснили, что вот этот ножичек маленький, вот эта жидкость лечебная, вот этот баллончик для астмы, а вот эта хрень — память о дедушке, вы что, не люди? Он был человеком. Просто на работе.

— Я понимаю, — сказал он. — Но нельзя.

Я хотел сказать: «Ты нихрена не понимаешь». Хотел устроить сцену. Я вообще любил сцены, особенно там, где они не решали ничего, зато позволяли почувствовать себя живым и правым. Но зажигалка лежала на ладони, маленькая и холодная, и вся моя правота вдруг показалась дешёвой, как пластиковый стаканчик.

Отец подарил мне её, когда мне было шестнадцать. Не совсем подарил. Скорее бросил на стол. Я тогда написал рассказ и по глупости дал ему прочитать. Мне казалось, он скажет что-нибудь. Не «гениально», нет, я не был полным идиотом. Хотя был. Но хотя бы: «Нормально». Или: «Есть места». Или: «Ты стараешься». Отец прочитал три страницы, положил листы рядом с тарелкой и сказал: «Писанина — это для тех, кто руками работать не умеет». Потом достал эту зажигалку, прикурил и добавил: «Мужик должен быть полезным, а не чувствительным».

Фраза не была громкой. Он не орал. Не бил кулаком по столу. Просто сказал между супом и вечерними новостями. И всё. Маленький гвоздь вошёл тихо. Такие гвозди вообще входят тихо. Потом на них годами держится вся твоя нормальность.

Через неделю я перестал показывать ему тексты. Через год стал смеяться над поэтами. Через десять лет устроился на работу, где писал коммерческие презентации для людей, которые продавали другим людям ощущение важности. Очень полезное занятие. Почти шахта.

— Вы можете сдать её в багаж, — сказал сотрудник.

— У меня нет багажа.

— Тогда оставить здесь.

— И что с ней будет?

— Утилизируем.

Утилизируем. Хорошее слово. Чистое. Им можно назвать что угодно: мусор, память, любовь, старость, людей после пятидесяти, мечты после тридцати, отцов после инсульта. Утилизируем.

Я стоял босиком на холодном полу, потому что меня попросили снять ботинки, и держал в руке зажигалку человека, который, возможно, сейчас умирал в больнице с трубкой в вене. И я вдруг понял, что не знаю, хочу ли сохранить её или выбросить. Вот в чём была гадость. Я не был сыном, который бережёт реликвию. И не был свободным человеком, который выбрасывает старое железо и идёт дальше. Я был где-то между. Как всегда. В промежуточной зоне. В аэропорту.

— Ладно, — сказал я.

— Оставляете?

Я посмотрел на зажигалку. На вмятину. На потёртый металл. На маленькую царапину, похожую на кривую улыбку.

— Нет.

— Тогда вы не пройдёте.

— А если я её сломаю?

Сотрудник моргнул.

— Зачем?

— Чтобы она перестала быть зажигалкой.