Алексей Корнелюк – Аэропорт отложенной жизни (страница 4)

— Мужчина...

— Я серьёзно.

— Это не поможет.

Конечно, не поможет. Ничего не помогает, если ты пытаешься обмануть не службу безопасности, а собственную память.

Сзади уже ворчали. Кто-то тяжело вздохнул. Кто-то сказал: «Да господи, ну выбросьте вы эту хрень». Я обернулся. Мужчина в спортивном костюме смотрел на меня с раздражением человека, у которого нет отцовских зажигалок, только отпуск по графику и жена с двумя бутылками воды, которые тоже сейчас отберут.

— Это не хрень, — сказала вдруг Марина.

Она стояла уже после рамки, босая, с ботинками в руке и своим бордовым чемоданом на другой стороне. Волосы у неё выбились из-под заколки, серьги дрожали.

— Спасибо, — сказал я.

— Я не вам. Я ему. Нельзя говорить «хрень», если не знаешь, что человек держит.

Мужчина в спортивном костюме закатил глаза.

— Да все мы что-то держим.

— Вот и держите молча, — сказала Марина.

Сотрудник досмотра устало потёр переносицу. Где-то рядом запищала рамка. Девушка в пуховике пыталась доказать, что у неё в бутылочке не шампунь, а специальная сыворотка для волос, без которой она не человек. Мир продолжал быть абсурдным и точным.

— Послушайте, — сказал сотрудник мне тише. — Я могу отнести её в камеру хранения запрещённых предметов. Иногда люди забирают на обратном пути. Но это неофициально.

— Иногда?

— Иногда.

— А если я не вернусь?

Он пожал плечами.

— Тогда не заберёте.

Очень глубокий философ попался. Аэропорт вообще был набит бытовыми стоиками в форме. Если не вернёшься — не заберёшь. Если не скажешь — не услышат. Если не успеешь — опоздаешь. Если будешь жить как мудак — однажды окажется, что это была не репетиция.

Я отдал ему зажигалку.

— Только не утилизируйте.

— Постараюсь.

— Не постарайтесь, — сказал я и вдруг услышал в своём голосе Лену. — Просто не утилизируйте.

Он кивнул. Положил зажигалку в маленький прозрачный пакет, написал что-то маркером и унёс в сторону. Я прошёл рамку. Она не запищала. Конечно. Всё опасное у меня было не в карманах.

После досмотра я обулся, забрал вещи, надел ремень, сунул телефон в карман. Марина стояла у лавки и возилась с ботинком.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За «не хрень».

Она пожала плечами.

— У меня муж однажды выбросил коробку с детскими рисунками дочери. Сказал: «Что ты всякий мусор хранишь». Я тогда поняла, что люди, которые легко говорят «мусор», обычно сами внутри пустые. Им просто нечего хранить.

— Вы с ним развелись?

— Нет. Он сам ушёл. К женщине без мусора.

Она сказала это спокойно, но в спокойствии был привкус железа. Мне захотелось пошутить, но я сдержался. Не из благородства. Просто не нашёл шутки, которая не была бы дешёвым плевком.

— А вы? — спросила она.

— Что я?

— Летите к кому?

Я хотел соврать. Сказать: по работе. Сказать: к другу. Сказать: просто лечу. Но после досмотра врать было как-то лень.

— К отцу. Он умирает.

Марина перестала завязывать шнурок.

— Простите.

— Не надо. Вы же не виноваты.

— Люди говорят «простите», когда не знают, куда положить чужую боль.

— Хорошая формулировка.

— Я не формулировала. Я живу так.

Мы пошли рядом к зоне вылетов. Не вместе, но и не отдельно. Бывает такой странный ритм: два незнакомых человека идут рядом после маленькой общей сцены и делают вид, что это случайность, хотя случайность уже успела представиться по имени.

Зона вылетов была огромной, яркой и бессмысленной. Магазины, кофе, табло, кресла, реклама банков, чемоданы, голоса из динамиков, женщины с надутыми губами на плакатах, обещающие комфорт, молодость и кредитную карту с кэшбэком. Я посмотрел на главное табло.

Рейс 417. Новосибирск. 21:40.

Статус: «Ожидайте информации».

— Нормально, — сказал я. — Рано ещё.

Марина тоже посмотрела.

— У меня Казань. Тоже ждите.

— Вся жизнь в двух словах.

— Что?

— Ожидайте информации.

Она усмехнулась.

— Вам бы на радио работать. Ночью. Для депрессивных дальнобойщиков.

— Я уже работаю примерно там же. Только без радио и дальнобойщиков.

Мы разошлись у кофейни. Марина пошла звонить матери или дочери, не знаю. Я сел за маленький столик у окна. За стеклом темнело. Самолёты стояли на полосе, как большие усталые рыбы. Я достал телефон и снова открыл чат с Соней.

«Соня, прости, что не ответил. Я улетаю к дедушке. Он очень болен. В воскресенье, скорее всего, не получится. Я напишу тебе, когда буду знать. И да, я понимаю, что опять подвёл».

Я смотрел на последнюю фразу. Она была правильная. Слишком правильная. От правильных фраз у меня чесались зубы. Я стёр «И да, я понимаю, что опять подвёл». Написал: «Я мудак». Стер. Написал: «Я скучаю». Стер. В итоге отправил только первые три предложения. Трусость в приличной одежде.

Потом я открыл рабочую почту. Зачем? Потому что человек, которому страшно, начинает делать что угодно, лишь бы не быть там, где он есть. Письма, счета, реклама, «Илья, посмотри, пожалуйста, презентацию до завтра», «горящий дедлайн», «срочно», «важно». Мир всегда найдёт способ притвориться важнее смерти твоего отца.

Я закрыл почту. Открыл новости. Закрыл новости. Открыл мессенджер. Закрыл. Снова открыл. Большой палец жил отдельно от меня, маленькое мясное животное, обученное искать норку в экране. Я вспомнил всех этих умников, которые пишут: «Просто уберите телефон за час до сна». Просто. Как будто телефон — это предмет. Нет, братцы. Телефон — это дырка в стене одиночества. Ты заглядываешь туда и видишь чужую жизнь, чтобы не нюхать свою.

— Свободно?

Я поднял глаза. Передо мной стоял парень лет двадцати семи, худой, с тёмными кругами под глазами и проводами, торчащими из карманов, как кишки у робота. В руках у него были два пауэрбанка, телефон с треснутым экраном и стакан кофе. На шее наушники. На пальцах заусенцы, обкусанные до крови.