Алексей Корнелюк – Аэропорт отложенной жизни (страница 2)

Я заблокировал телефон.

Вот так у меня решались многие проблемы: экран гас, и я на несколько секунд становился человеком без долгов. Удобная технология. Спасибо прогрессу.

Внутри терминала было тепло и ярко, как в желудке у огромного зверя, который питался паспортами, кофе, слезами и пластиковыми контейнерами с курицей. Я прошёл через вращающиеся двери. Они втянули меня внутрь с мягким, деловым равнодушием. Аэропорт не спрашивал, готов ли я. Он вообще ничего не спрашивал. Он просто переваривал.

У стойки регистрации уже стояла очередь. Я занял место за женщиной с чемоданом такого размера, будто она собиралась не лететь, а переселять народ. Чемодан был бордовый, замотанный пищевой плёнкой в три слоя, как труп в плохом криминальном сериале. Женщина лет сорока пяти — может, пятидесяти, такие лица возраст не показывают, они показывают количество чужих просьб — держала в одной руке пакет с надписью «Подарки», в другой телефон, плечом прижимала к уху второй телефон и одновременно пыталась ногой подвинуть чемодан. На ней была куртка с меховым воротником, хотя на улице стояла мягкая осень, и дешёвые золотые серьги, которые дрожали каждый раз, когда она говорила.

— Мам, я уже в аэропорту, — говорила она в телефон. — Да взяла я таблетки. И тонометр взяла. И носки шерстяные. Мам, ну какие котлеты, я в самолёт не могу котлеты... Да взяла я котлеты! Господи, взяла!

Я невольно посмотрел на её пакет. Из него действительно пахло котлетами. Домашними. Агрессивными. Такими котлетами, которыми можно не только накормить, но и доказать любовь, перекрыть обиду, заткнуть дырку в отношениях, убить малейшую возможность лёгкости.

Женщина заметила мой взгляд.

— Что? — сказала она, прикрыв трубку ладонью.

— Ничего.

— Пахнет?

— Заботливо.

Она прищурилась.

— Это вы сейчас пошутили или нагрубили?

— Я сам не понял. Обычно у меня выходит два в одном.

— Очень удобно, наверное.

— Не очень. Люди обижаются раньше, чем я успеваю выбрать жанр.

Она вдруг фыркнула. Не засмеялась даже, а именно фыркнула — коротко, устало, почти против воли. Потом снова приложила телефон к уху.

— Мам, я не с каким-то мужиком разговариваю, я в очереди стою. Нет, не знакомлюсь. Мам, мне сорок шесть лет, я могу разговаривать с мужиками в очереди без намерения выйти за них замуж.

Я отвернулся, чтобы не улыбаться слишком заметно. Аэропорт был полон таких обрывков чужих жизней. Обычно я их коллекционировал. Писательская болезнь: подслушивать, подсматривать, превращать живых людей в материал, чтобы потом не иметь с ними дела по-настоящему. Правда, писателем я давно себя называл только в те дни, когда нужно было объяснить, почему у меня нет нормальных денег, нормального режима и нормального лица на семейных фотографиях.

Когда-то я действительно писал. В школе — стихи. Позже — рассказы. Потом начал роман. Потом работу. Потом брак. Потом развод. Потом, кажется, себя. Всё начиналось бодро и заканчивалось папкой на рабочем столе: «Новое_финал_точно_последний». В этой папке лежала вся моя личная кладбищенская архитектура: первые главы, планы, заметки, обрывки диалогов, фразы, которые казались гениальными ночью и жалкими утром. Я сохранял их, как некоторые сохраняют старые билеты: доказательство, что когда-то хотел куда-то поехать.

Очередь двигалась медленно. На табло над стойками горели номера рейсов. Мой был там. Город, время, статус: «Регистрация открыта». Нормальные слова. Обычные. Успокаивающие. Я даже выдохнул.

Зря.

Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от бывшей жены.

«Ты Соне ответил? Она ждёт».

Я закрыл уведомление, не открывая. В этом был весь я: человек, который летит к умирающему отцу, но не может ответить живой дочери. Очень духовно. Почти роман воспитания. Только воспитание где-то потерялось, остался роман о мудаке среднего возраста с ручной кладью.

Женщина с бордовым чемоданом наконец докатилась до стойки. Я оказался достаточно близко, чтобы слышать.

— У вас перевес, — сказала сотрудница регистрации. Молодая, гладкая, с лицом профессионально убитого ангела. Таких девушек аэропорт выращивает в своих светящихся недрах: они умеют улыбаться людям, которые на них орут, и ненавидеть человечество без морщин.

— Сколько? — спросила женщина.

— Девять килограммов.

— Не может быть.

— Может.

— Девушка, там вещи для ребёнка.

— Перевес от этого не уменьшается.

— Какие вещи? — не удержался я.

Женщина повернулась ко мне.

— А вам зачем?

— Я переживаю за судьбу бордового материка.

— Очень смешно.

— Мне тоже так показалось, но я готов сомневаться.

Она снова фыркнула. Сотрудница регистрации посмотрела на нас обоих с выражением человека, который давно понял: ад — это не огонь, а пассажиры.

— Вы можете переложить часть вещей в ручную кладь, — сказала она.

Женщина начала расстёгивать плёнку. Это был целый обряд. Она доставала из сумки маленькие ножницы, ковыряла край, дёргала, материлась шёпотом, снова дёргала. Плёнка сопротивлялась, как будто понимала, что внутри не багаж, а семейная история, которую сейчас вскроют на глазах у очереди.

Чемодан раскрылся.

Там было всё. Банки с чем-то домашним. Шерстяные носки. Коробки с лекарствами. Детская куртка, хотя ребёнок, судя по разговору, был уже не ребёнком. Пакет с гречкой. Подарочный набор полотенец. Фотоальбом в потёртой обложке. Какие-то пакеты, пакеты в пакетах, маленькая икона, фен, три книги, коробка конфет, ещё лекарства, тапочки. Чемодан не был чемоданом. Это был переносной памятник тревоге.

— Марина Викторовна, — сказала сотрудница, глядя в паспорт, — вам нужно убрать девять килограммов или оплатить.

— Я оплачу.

— У вас тариф...

— Я сказала, оплачу.

Голос у неё дрогнул на последнем слове. Не от денег. Деньги там были не главным. Ей предлагали вынуть из чемодана часть себя и признать, что не всё нужно тащить. Это унизительно, когда вся твоя жизнь построена на том, чтобы быть полезной тяжестью.

Я смотрел на фотоальбом. Почему-то именно он раздражал сильнее всего. Старый, толстый, с пластиковыми страницами. Такие альбомы пахнут пылью, праздниками, неудачными стрижками и временем, когда люди ещё печатали фотографии, потому что надеялись помнить не через облако, а руками.

Марина заметила взгляд и резко запихнула альбом обратно.

— Это не лишнее, — сказала она.

— Я ничего не говорил.

— У вас лицо говорит.

— Моё лицо вообще много чего говорит без согласования со мной.

— Вот и научите его молчать.

Сотрудница регистрации подняла глаза. Очередь за нами начинала нервничать. Где-то сзади мужчина сказал: «Ну сколько можно». Другой ответил: «Да что вы хотите, люди летят первый раз, наверное». Марина вспыхнула.

— Я не первый раз лечу!

— Никто вас не обвиняет, — сказал я.

— А звучит так, будто обвиняют. Всегда так звучит.

Она вдруг посмотрела на меня прямо. У неё были усталые глаза с тонкой красной сеткой, как карта дорог, по которым никто не хотел ехать. И в этом взгляде на секунду было что-то голое, неприятное, слишком человеческое. Я отвернулся первым. Я не любил, когда незнакомые люди внезапно становились живыми. С ними потом сложнее быть остроумным.

— Следующий, — сказала сотрудница, когда Марина всё-таки оплатила перевес, закрыла чемодан и отошла в сторону, всё ещё дрожа от злости.

Я подал паспорт.

— Куда летите? — спросила девушка.

— В Новосибирск.