Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 37)
– Получается, – стал считать Кирилл, – если в 2042 году аналитики прочли статью и всерьез принялись разыскивать структуру
– А о чем я вам твержу в каждую нашу встречу! «Ничейная смерть» шахмат у порога. На самом деле есть подозрение, что Крамник намеренно переоценил позицию (из благих, естественно, побуждений): скорее всего, его решение (на которое он наткнулся случайно, изучая Берлинскую стену) справедливо не для 96 % случаев, а для 86 %, и времени на поиск окончательного ничейного алгоритма требуется больше, лет сто, но суть не в этом. Какая разница, умрут шахматы в 2092, в 2110 или в 2140 году? Важно лишь то, что они умрут обязательно, неизбежно; и здесь нам следует вернуться к вопросу об альтернативах. Вы помните завет Нимцовича: «В каждом здоровом обществе должна быть проходная пешка». Если не мы, Кирилл, то кто еще в России задумается о спасении шахматной игры?
Оу, как умело подводил Броткин своего юного слушателя к мысли о неизбежности и необходимости
– Каисса, та самая Берлинская стена…
– К сожалению, Кирилл, – продолжал говорить Броткин, – из-за Карантина мы не знаем, занимаются ли на Западе разработкой пути, найденного Крамником. И если занимаются – то как далеко продвинулись в этой разработке. Вполне возможно, за прошедшие сорок лет обнаружилось что-то новое, интересное. Неожиданное.
– Придется ждать, пока снимут Карантин, – вздохнул Кирилл.
– Нам-то придется, – хмыкнул Броткин. – А вот Д. А. У. наверняка в курсе.
– Что значит: в курсе? Как можно быть в курсе во время Карантина?
– А как, по-вашему, статья 2042 года попала в Россию? Карантин не абсолютно строг, в нем есть налаженные коммуникации, тайные лазейки, особые каналы. Тотальная изоляция нашей страны – сказка для внутреннего пользования; высокопоставленные лица запросто могут выезжать за границу – соответственно, они знают все, что там происходит.
– Позвольте, это уже… Уляшов ничего не говорил мне…
– Кирилл, я хочу предупредить вас, – жарко зашептал Броткин. – Никогда не верьте Уляшову! Он натуральный Макиавелли, он не сообщает и сотой доли того, что знает. О, вы даже не догадываетесь, насколько он хитер, этот старый лис. (Взять хоть инфаркты, которые якобы случаются с ним – каждые пять лет. Ха-ха, его любимая уловка: специально уходит в тень, наблюдает со стороны; на самом деле Д. А. У. здоровее любого из нас.) Я всерьез подозреваю, что за исчезновением статей Крамника из библиотек всей России стоит именно Уляшов. С высокой вероятностью он располагает и какими-то важными сведениями о
Кирилл ошеломленно молчал.
За окном что-то зашумело, капли дождя ударили по стеклу, и порыв ветра распахнул форточку, взметнул занавески. Броткин, не обращая внимания, рассказывал:
– Все, что связано с Уляшовым, окутано мраком, Кирилл; никто ничего не знает о его детстве, не осталось в живых никого из людей, помнивших восхождение Д. А. У. к власти в эпоху Переучреждения. Говорят, академик Зырянов, лежа на смертном одре, заклинал друзей остановить Д. А. У., отстранить от дел, отправить на почетную пенсию: «Дима ведет Россию не туда!» Впрочем, может быть, это только слухи. Вокруг имени Уляшова много странных слухов. Вот вы, Кирилл, были в читальном зале ЦДШ, а ведь существует легенда, что там внизу, под землей, вырыт особый бункер, огромное хранилище, куда по прямому распоряжению Д. А. У. прячут опасные статьи и книги. Скажете, бонклауд? Да, я тоже так думаю, но показателен сам факт подобных разговоров. И, кроме того, ведь всегда есть какая-то (пусть мизерная) вероятность, – Александр Сергеевич мечтательно улыбнулся. – Вы только представьте, только вообразите на секунду, вдруг это хранилище действительно существует? Тогда опубликованная в 2042 году статья Крамника, которую вам не выдали, находится сейчас именно там. И любые новые, неизвестные нам материалы о
Кирилл продолжал молчать,
а Броткин вдруг словно бы опомнился и погрустнел:
– Э-э, размечтался! Простите, Кирилл, старого дурака. Простите. Я сам все эти годы словно бы брожу в огромном лабиринте. И так хочется найти выход, узнать правду…
……
какой бы она ни была.
«Все слабо или само по себе, или – может быть сделано слабым», – учили в начале ХХ века гипермодернисты. И именно так чувствовал себя Кирилл: его понимание мира, и жизни, и шахмат, и даже собственных целей напоминало теперь позицию, состоящую из одних слабостей, готовую в любой момент развалиться на части. От былой убежденности в том, что избранный путь (аспирантура в СПбГУ, ученичество у Д. А. У., написание исторической диссертации, академическая карьера) является самым лучшим, самым завидным путем в Переучрежденной России, не осталось и следа. Вера в сообщество ученых, бескорыстных и самоотверженных, преданных только науке и чурающихся любых интриг – лежала в руинах. И даже Петербург вызывал приступы омерзения. Хуже того, сознанием Кирилла овладела
Кооператоры, бл**ь!)
А еще Кирилл чувствовал, что за ним установлено наблюдение.
Первый раз это случилось в тот памятный вечер, когда Броткин рассказал о
Кто это мог быть? Что ему нужно?)
А через несколько дней с Финского залива подули холодные ветры, небо затянуло низкими серыми облаками, принялся сеять мелкий, скучный, нескончаемый дождь. Дождь усиливает паранойю. В стуке капель угадывались чьи-то крадущиеся шаги, в туманной мороси мерещились странные силуэты, и во время телефонных разговоров раздавались в трубке непонятные щелчки. Нервничая все больше, Кирилл начал передвигаться по городу хитрыми петляющими маршрутами; он завел привычку нырять в проходные дворы, перебегать дорогу в самых неожиданных местах, а еще полюбил сидеть целыми днями в кафе-клубе «Бареев» на углу Невского и Литейного проспектов. Из подвального окошка открывался прекрасный вид на перекресток – прохожие шли мимо под струями дождя, шлепали по огромным лужам, не зная, что за ними наблюдают, и это почему-то успокаивало Кирилла, давало ощущение минимального контроля над ситуацией. Он мог проводить в «Барееве» по шесть, по восемь часов кряду, потягивая дешевое пиво, бросая быстрые взгляды на новых посетителей, пристально всматриваясь в городской пейзаж за окном (надеясь отыскать ту приземистую фигуру, сопровождавшую его на Камской). Увы, дело было не только в том, что «Бареев» хорош как наблюдательный пункт; просто в какой-то момент Кириллу стало страшно оставаться одному в пустой комнате общежития.
Каисса, как завидовал Кирилл публике, веселившейся в кафе!
Эти люди ничего не знали и поэтому ничего не боялись; они наслаждались летней (пусть и дождливой) погодой, радостными (пусть и нелепыми) разговорами; они спорили, хвастались, флиртовали, пили чай и вино, назначали встречи, ждали друзей; они были счастливы. Вот три девушки (судя по всему, студентки кафедры промышленного дизайна) за соседним столиком увлеченно обсуждают художественные стили шахматных фигур («– Все любят стаунтон, но как по мне, он уж слишком отдает викторианской Англией. – О да, пора возрождать стиль режанс! – Селенус