Каисса! Вот эта линия выглядела вполне реальной.))
Ах, какие неприятные варианты.
А казалось бы, самое время работать над диссертацией: Майя ушла навсегда (вместе с неожиданными СМС-сообщениями «Priezjay skoree ko mne», и амурными развлечениями, и предложениями выпить вина или пойти гулять под дождем), Ян и Толян уехали на лето из города (до сентября комната в полном распоряжении Кирилла), даже кастелянша Надежда Андреевна взяла в кои-то веки отпуск (и не надоедает просьбами помочь с мытьем клопов, травлей окон и чего там еще) – покой; тишина; аскеза; увы, вместо Итальянской партии голова молодого человека была занята бесплодным сочинением возможных связей.
Наконец, не в силах справиться с лавиной мыслей, Кирилл позвонил Броткину и договорился о встрече – но не на Рубинштейна (идти туда было страшновато), а на Камской. (Уж если и арестуют, думал Кирилл, то хотя бы не в компании извращенцев, играющих в шахматы-960; плюс на безлюдной Камской улице легче заметить возможную слежку.)
Броткин, приняв Кирилла, сочувственно выслушал его рассказ:
– Жаль, дорогой Кирилл, очень жаль! Вероятно, ЦДШ оставался последним местом, где можно было прочитать эту статью. А моя копия, увы, пропала много лет назад.
– Что же, Крамник действительно сообщал там что-то новое?
– Та-та-та, новое… Его текст переворачивал все!
– Расскажете, Александр Сергеевич?
– Постараюсь. Собственно, статья Крамника посвящена вопросу, который мы с вами уже начинали обсуждать: решению шахмат. Работа эта велась шахматными аналитиками с двух противоположных сторон: во-первых, все глубже изучались начала партий (к моменту установления Карантина многие дебюты были рассчитаны на глубину до 30 ходов); во-вторых, исследовались типовые окончания – эндшпили. В 1998 году ваш, Кирилл, земляк, новосибирский программист Евгений Налимов, создал алгоритм, позволивший методом ретроспективного анализа рассчитать результаты всех возможных эндшпилей с шестью фигурами: теперь, добравшись до такого эндшпиля, достаточно было заглянуть в таблицу Налимова и узнать результат (при сильнейшей игре партнеров). В 2012 году подобные таблицы рассчитали для всех семифигурных окончаний, в 2021 году – для большей части восьмифигурных. Шаг за шагом теоретики раскрывали тайны первых и последних ходов, находили оптимальный порядок; но, хвала Каиссе, оставалась еще середина партии. Именно она мешала увязать найденные решения дебюта с найденными решениями эндшпиля, защищала шахматы от бесповоротной, безнадежной гибели. Именно она была тем недостающим, разорванным звеном в общем решении нашей любимой игры.
– И что же Крамник?
– Крамник утверждал, что нашел «недостающее звено» решения и что якобы это звено известно людям с очень давних времен, с эпохи арабского шатранджа.
– Каисса, при чем тут арабы?
– Арабы повлияли на современную игру тремя основными путями. Во-первых, это внешний вид шахмат: из-за запрета на изображения, принятого в исламе, натуралистичные фигуры индийской чатуранги, попав к арабам, сделались гораздо более абстрактными. (И именно как абстракции были переняты европейцами. Сегодня облик шахматного слона ничем не напоминает о настоящем слоне: англичане называют его bishop – «епископ», французы fou – «шут». И фигура шахматной ладьи не похожа на лодку; для итальянцев, например, это «башня» – torre, откуда и русское слово «тура».) Во-вторых, арабам принадлежит идея мансубы – то есть шахматной задачи; с мансуб, которые составлял в IX веке Абу Наим аль-Хадим, начинается история шахматной композиции, этой совершенно особой области знания, ничуть не менее сложной, чем сама шахматная игра (кстати, Кирилл, кто ваш любимый композитор? Чеховер, может быть? или Троицкий? Но, надеюсь, не Леонид Куббель (Куббель слишком вульгарен)). И, наконец, третье арабское влияние – концепция табии. В шатрандже отсутствовали дебюты – игра начиналась с табий, заранее оговоренных позиций с уже расставленными пешками и фигурами. Всего до нашего времени дошла тридцать одна табия (из партий арабских шатранджистов Аль-Адли и Абу Бакра ас-Сули). У каждой табии свое название: аль-мувашшах («богато опоясанная»), аль-муджаннах («крылатая»), аль-кирмани («из провинции Кирман»), аль-ибт («плечо»), ас-саиф («меч»), ас-сайяла («поток») и т. д. Простите, Кирилл, мой арабский (я только читаю сносно, а говорю с трудом). Так вот, Крамник заявляет, что существовала как минимум еще одна табия – тридцать вторая по счету. Она якобы фигурировала в каком-то из древних арабских учебников шатранджа, но не сохранилась в партиях мастеров, так как с нее почти никогда не начинали игру. А знаете, почему не начинали? Потому что любые партии, играемые из этой табии тридцать два, обязательно заканчивались вничью.
– Вот это ход! И что же, Крамник сумел отыскать тот арабский учебник шатранджа и установил, как именно выглядела ведущая к ничьей табия тридцать два?
– Нет, никаких древних текстов Крамник не отыскал, но он, насколько можно судить, всерьез занялся реконструкцией этой табии. Понятно, почему его заинтересовала такая задача. Ведь если в самом деле существует одна особая позиция, к которой сводятся все дебюты, и если вы умеете получать такую позицию, то остается прикрутить к ней данные эндшпильных таблиц Налимова – и шахматы решены целиком. Табия тридцать два – своего рода мост, позволяющий соединить дебют и эндшпиль. Но, Кирилл, долгие годы никто из теоретиков даже и не думал о возможности подобного соединения. Как шутил доктор Тарраш, «между дебютом и эндшпилем боги поставили миттельшпиль». И потому изучали a) связь начала игры с серединой и b) связь середины игры с окончанием; но связь начала и окончания? Бонклауд, нелепость, чушь! Только в 1989 году появилась первая книга, посвященная этой проблеме, – «Контуры эндшпиля» Михаила Шерешевского.
– И в чем там замысел?
– Начинать шахматную партию можно множеством разных способов (сколь угодно экзотических: дебют Гроба, Коготь бобра, Натриевая атака), и развивать фигуры можно по-разному. Ключевая идея Шерешевского в том, что фигуры лишь временно маскируют суть происходящих на доске событий. Если игроки не совершат грубых зевков, то слоны и кони, ферзи и ладьи рано или поздно уйдут, будут разменяны друг на друга – и результат игры определится сформировавшейся в дебюте пешечной структурой. А таких структур гораздо меньше, чем дебютов. Иными словами, Шерешевский показал, что цветущая сложность шахматной партии (с миллионами вариантов взаимного расположения фигур) сводится к нескольким десяткам устойчивых пешечных рисунков: Испанский эндшпиль, Французский эндшпиль, Сицилианский эндшпиль и т. д. (И там уже гораздо проще понять результат: одни окончания всегда будут выгодны для белых, другие для черных, третьи – строго ничейны.) В этом смысле со времен шатранджа мало что изменилось – да, в Европе ускорили слона и ферзя, добавили рокировку, но пешечные структуры остались теми же. В табии тридцать два, вероятно, расположение пешек было таким, что обязательно вело к равенству.
– И Крамник все это описывает в статье?
– Ходы Крамника куда интереснее, Кирилл. Он вспоминает свой практический опыт применения Берлинской стены – построения, позволяющего переходить из дебюта сразу же в Берлинский эндшпиль и делать черными ничью (при любой, сколь угодно сильной, игре белых). Все точно по Шерешевскому. Понимание этого позволило Крамнику выиграть в 2000 году матч за звание чемпиона мира у Каспарова (притом, что Каспаров находился тогда на пике формы, а его рейтинг ЭЛО превышал рейтинг Крамника на 77 единиц). После той неожиданной победы Крамник сделал вывод, что контуры табии тридцать два почти найдены – и ближе всего они именно к пешечной структуре Берлинской стены.
Кирилл в возбуждении вскочил со стула:
– Берлинская стена! Ах, Берлинская стена как табия тридцать два?
– Скорее, как обещание табии тридцать два, мой дорогой Кирилл. Но теперь-то вы понимаете, как я разволновался, когда узнал, что вы изучаете Берлинскую стену? Я сразу подумал, что таких совпадений не бывает, что все не случайно: digitus dei est hic[58]!
– Но ведь я в самом деле случайно…
– Та-та-та, не верю! Так вот, Крамнику оставалось немногое: a) отыскать уже почти найденную ничейную табию и b) понять, каким образом сводить к этой табии любые дебюты. В статье он утверждает, что частично решил данную задачу к лету 2018 года.
– Решил? И спустя 24 года опубликовал решение в статье?
– Нет, Кирилл, не опубликовал.
– Но, Александр Сергеевич… Как же? В чем смысл?
– Крамник говорит, что нашел частичное решение шахмат, позволяющее получать гарантированную ничью в 96 % случаев, но – ради сохранения игры – не хочет его показывать. В то же время он признает, что при поиске в заданном направлении аналитики должны найти полное решение в течение полувека, а если повезет – то и быстрее.
– Ха! А почему мы должны верить Крамнику? Где его доказательства?
– Увы, Кирилл, доказательства косвенные – хотя от того не менее убедительные. Вы вряд ли об этом знаете, но в какой-то период карьеры Крамника дразнили Крамник-Drawnik (то есть «ничейщик»), и вполне оправданно: он делал великое множество ничьих с любыми соперниками. Вероятно, в это время Владимир Борисович как раз испытывал возможности табии тридцать два. Но в какой-то момент все изменилось – и, к удивлению публики, Крамник стал намеренно отказываться от ничьих, заиграл рискованно, агрессивно, даже авантюрно; и, кроме того, принялся регулярно говорить об угрозе «ничейной смерти», о необходимости скорейшей реформы шахмат. Понимаете? Крамник проверил «частичное решение», убедился, что оно работает – и сам ужаснулся ему. И еще: обратите внимание, что предлагаемые Крамником реформы чаще всего связаны с увеличением подвижности пешечных структур – разрешить пешкам ходить назад, или в сторону, или «торпедой» на две клетки с любого поля. Все потому, что путь к «ничейной смерти» лежит через анализ типовых, стандартных, стабильных пешечных построений (прав был Филидор, когда говорил, что именно пешка – «душа шахматной партии»). К сожалению, на призывы Крамника никто не реагировал; спасать и реформировать игру никто не спешил. Я думаю, именно поэтому он решился опубликовать в 2042 году статью о табии тридцать два – это был отчаянный жест для привлечения общественного внимания к проблеме.
