Фридрих Иванович замолчал и принялся скручивать папироску. А у Кирилла голова шла кругом от потрясающих новостей. Чего только не услышал он за последние два часа: академическое прошлое Саслина! кричащий «ку-ка-ре-ку» Абзалов! чудовищный гнев Уляшова! подпольное существование Броткина! Сил удивляться уже не оставалось.
– И потому, Кирилл, – добавил Фридрих Иванович, – если вы все-таки решитесь общаться с Броткиным, позаботьтесь, чтобы об этом ни в коем случае не узнал Абзалов, а уж тем более Дмитрий Александрович. Иначе сразу отправитесь назад в Новосибирск.
– Спасибо, Фридрих Иванович, я постараюсь быть осторожным. Но, кстати, в чем вообще причина того конфликта, произошедшего между Уляшовым и Броткиным?
– Ох, это очень неприятная, даже непристойная история, и виноват в ней, конечно, сам Броткин: он встал на скользкую дорожку. Он принялся играть в шахматы-960.
(Тут уж Кирилл не смог сдержать изумленного восклицания.
Каисса, так вот что за извращения имелись в виду!)
Итак.
Это слово – «итак» – краткое, крепкое, какое-то угловатое, чем-то напоминающее шахматную ладью, вспыхивало в мыслях Кирилла, тревожило, беспокоило.
Итак, Брянцев не шутил.
Итак, Броткин существовал.
Итак, надежда еще оставалась.
Итак,
надо было действовать: пойти на Кафедру анализа закрытых начал, разыскать там Александра Сергеевича, познакомиться, как-то завоевать его доверие – и постепенно выводить разговор на статьи Крамника. Казалось бы, куда проще, но Кирилл каждый раз откладывал выполнение этого плана. И немудрено – чтобы отправиться к человеку, играющему в шахматы-960, требовались воля и даже известное бесстрашие. (Каисса, если бы выяснилось, что Броткин принимает регулярное участие в БДСМ-вечеринках, или в групповых гей-оргиях, или в сеансах коллективной мастурбации, Кирилл не был бы столь шокирован – но шахматы-960? Это уже выходило за всякие рамки, не укладывалось в голове.) При всей неосведомленности Кирилла относительно любых перверсий (Нона и Майя часто смеялись над его наивностью, не говоря уж о Брянцеве), о шахматах-960 он, к сожалению, знал.
(Хотя предпочел бы никогда не знать.
Увы, maxime scientia multa dolores[21].)
Порочная эта практика была изобретена в самом конце ХХ века Робертом Фишером – одиннадцатым чемпионом мира, к тому моменту уже основательно выжившим из ума и, вероятно, мечтавшим как можно сильнее насолить человечеству. Подобно всем самым омерзительным извращениям, шахматы-960 не предлагали чего-то действительно нового; нет, вместо этого они брали здоровую основу явления – и вносили в нее ряд небольших, но поистине дьявольских изменений, чтобы все вместе предстало вдруг злобной насмешкой над естеством, издевательством над природой вещей. («Нормально мужчине спать с женщиной, – проводил аналогии Кирилл, – но представьте, что черты женщины немного изменились и она стала как две капли воды похожа на мать мужчины».) Соответственно, шахматы-960 (или, по-другому, шахматы Фишера) игрались на такой же доске, и такими же фигурами, и по таким же правилам – изменение заключалось в стартовой позиции: фигуры на первой (белые) и восьмой (черные) горизонталях располагались всякий раз по-разному. Если в нормальных шахматах царила прекрасная, почти божественная симметрия: «ладья, конь, слон, ферзь, король, слон, конь, ладья», то в извращенной вселенной шахмат-960 исходное расположение фигур определялось жребием – и потому оказывалось хаотичным, уродливым, отвратительным: «конь, конь, ладья, король, слон, ладья, ферзь, слон», или «слон, конь, ладья, слон, король, ферзь, ладья, конь», или «ладья, король, слон, слон, конь, ладья, конь, ферзь». (Каисса, и именно это уродство ставил себе в заслугу Фишер!) С учетом пары ограничений (a) слоны должны стоять на клетках разного цвета, b) ладьи располагаются по обе стороны от короля для сохранения возможности рокировки) получалось как раз девятьсот шестьдесят возможных стартовых позиций.
В России отношение к шахматам-960 было суеверным; о них знали (как знают о некоторых неприятных сторонах жизни), их ненавидели, их порой опасались. (Кирилл помнил, как давным-давно, когда он еще учился в начальной школе, учительница застукала его одноклассника за доской с фигурами, расставленными в случайном порядке; срочно организовали классный час, в ходе которого школьный психолог разъяснял, что наблюдение за игрой в шахматы Фишера может вести к дегенеративным заболеваниям мозга. Ребята постарше скорее смеялись над этими страхами, и, когда кто-нибудь, расставляя шахматы для игры в блиц, случайно путал местами короля и ферзя или ставил не на ту клетку ладью, его беззлобно поддразнивали: «Ты, наверное, в 960 играешь?») Но трудно было всерьез поверить, что где-то существуют реальные люди, из плоти и крови, практикующие шахматы-960. Это же просто мерзко, неестественно, это должно вызывать тошноту, когда в начале партии ваш ферзь располагается в углу доски! или два коня стоят на соседних клетках! или король b1 делает рокировку, меняясь местами с ладьей a1!
Однако, переехав в Петербург, Кирилл убедился, что извращенцы, любящие шахматы Фишера, – вовсе не миф, не школьная страшилка. В октябре с четвертого курса университета за шахматы-960 отчислили одного студента-математика; немногим позже в аспирантуре Пединститута раскрыли целую компанию юношей и девушек, игравших каждый вечер (порочные создания: а ведь они собирались стать преподавателями, учить детей!). А еще эти слухи о смерти академика Борисова-Клячкина – поговаривали, он покончил с собой, когда кто-то дознался о его тайной фигуросмесительной страсти.
И Кирилл, конечно, мог понять гнев Дмитрия Александровича Уляшова: человек всю жизнь положил на создание в России культуры классических шахмат – а любимый ученик нанес ему удар в спину, именно эту культуру стал извращать, практикуя игру из 960 начальных позиций. Уж лучше бы Броткин просто бросил шахматы. Интересно, что Александр Сергеевич говорил Уляшову в свое оправдание? Упирал на «свежесть и новизну ощущений»? Или жаловался, что неуютно чувствует себя при одном и том же стандартном расположении фигур? А может быть, даже не оправдывался и не жаловался, а сам нападал, звал Уляшова «старым ханжой», «ретроградом» и «цис-шахматистом»? (Правильно, что их преследуют, всех этих девятьсотшестидесятников, отчисляют из вузов и выгоняют с работ! Государство стоит на классических шахматах, и нельзя получать от него деньги, при этом подтачивая его основы, расшатывая позицию; ведь жизнь в России только-только начала налаживаться. Кстати, сам Роберт Фишер за свое изобретение угодил-таки на старости лет в японскую тюрьму. (Но как прикажете Кириллу общаться с Броткиным? Как смотреть на него, не краснея, не испытывая жгучего стыда? Как жать его руку, зная, что этой самой рукой Броткин расставлял фигуры в случайном порядке, готовясь предаться разврату?
Ох, мало было проблем!))
Тягостные эти раздумья, болезненные колебания, постоянные сомнения отняли у Кирилла массу времени: идти или не идти к Броткину? В конце концов природное любопытство и желание добыть новую информацию о Крамнике победили – набравшись решимости, сто раз повторив перед зеркалом, что «общение с извращенцами еще не делает извращенцем тебя самого», Кирилл отправился на кафедру анализа закрытых начал.
Задача представлялась довольно хитрой: во-первых, надо было действовать по возможности скрытно, чтобы, упаси Каисса, о визите Кирилла никто не узнал; во-вторых, Кирилл не очень понимал, как выглядит Броткин («Саша похож на кота», – только и сказал Фридрих Иванович, хотя Кириллу хотелось бы иметь более детальное описание). Новая сложность обнаружилась, когда Кирилл прибыл на место: кафедра анализа закрытых начал оказалась неожиданно большой – она целиком занимала шесть этажей какого-то старого здания, протянувшегося вдоль набережной Карповки (кафедра истории, на которой учился Кирилл, помещалась в десяти кабинетах). Этажи связывались множеством парадных и черных лестниц, коридоры уходили в пыльную темноту, на дверях белели таблички с ECO-кодами A60-A79, D10-D19, E60-E99 и т. д., за этими дверями прятались другие двери, тоже с табличками («A62 – Защита Бенони (фианкетто): без раннего…Кbd7», «A66 – Защита Бенони (центральная атака)», «A67 – Защита Бенони (вариант Тайманова)», «A73 – Защита Бенони (основная система): Необычные ходы черных на 9-м ходу»). Периодически попадались стенды с объявлениями о предстоящих заседаниях («22 мая, 14:00, Сектор отказанного Ферзевого гамбита D30-D69. Маневр Крa2 при разносторонних рокировках в Системе Тартаковера-Бондаревского-Макагонова. Докладчики: м. н. с. Замараев М. С., м. н. с. Бабкин П. В.», «26 мая, 15:30, конференц-зал. Новый подход к атаке пешечного меньшинства в Карлсбадской структуре. Докладчик: проф. Вишневский Д. В.»), а в фойе висел древний выцветший плакат: «Истинная красота шахматной партии кроется в анализе ее вариантов. Роберт Фишер» (цитата всем известная и даже избитая, однако с учетом того, что где-то в этом здании работал Броткин, игравший в шахматы Фишера, Кириллу она показалась крайне двусмысленной). Значительная часть дверей была закрыта на висячие замки, а за открытыми довольно часто находились лишь длинные стеллажи с папками для бумаг; и как в этом пустынном обширном лабиринте кого-то искать?
