Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 16)
Бестолково проблуждав около получаса, Кирилл вспомнил, что Фридрих Иванович упоминал о выдающихся анализах Броткина в Защите Грюнфельда. Вот куда нужно идти! Секция грюнфельдистов (
Кабинеты с
(Ошибки быть не могло.
Человек, сидевший за столом, отчаянно, невероятно, невозможно походил на кота. Круглая грудь, круглая голова, круглые глаза, и мятый серый с начесом пиджак как настоящая шерсть, и под носом топорщились абсолютно кошачьи усы; что-то бормоча (мурлыча!), Броткин перелистывал «Искусство анализа» Марка Дворецкого (и наверняка помахивал невидимым Кириллу хвостом). Сходство казалось настолько полным, что заставляло невольно усомниться в реальности происходящего; растерявшийся Кирилл чуть не ляпнул «кис-кис-кис» вместо человеческого приветствия.)
– Кис… э-э, здравствуйте! Александр Сергеевич?
– Выйдите отсюда и закройте дверь с той стороны, – прошипел Броткин.
– Александр Сергеевич, извините, пожалуйста, за беспокойство. Меня зовут Кирилл Чимахин, я очень хотел бы с вами познакомиться, ваше место работы подсказал мне…
(Здесь Кирилл вдруг понял, что не знает, как рекомендоваться Броткину. Фридрих Иванович просил не упоминать его фамилии, ссылаться на Брянцева было глупо. И еще ведь непонятно, как Броткин относится к историкам после того разрыва с Уляшовым.
Но что же сказать?)
– …один человек, учившийся с вами в аспирантуре.
– Все люди, которых я знал в аспирантуре, оказались, к сожалению, предателями и оппортунистами, и я не хочу иметь с ними ничего (слышите: ни-че-го!) общего.
– Дело не в них, – поспешно возразил Кирилл, – просто мне известно, мне говорили, что вы лучший в мире специалист по творчеству Владимира Борисовича Крамника…
– Я во многих областях лучший специалист.
– Понимаете, я сейчас пишу диссертацию о Берлинской стене, а ведь именно Крамник возродил интерес к этому варианту в начале XXI века, и я надеялся, я думал, вдруг у вас есть какие-то материалы, статьи там, и вы бы любезно могли, да, то есть, словом, я полагал, дело же в общем прогрессе научного знания, мне казалось…
– Та-та-та, значит, вы – молодой историк?
Брянцев смотрит на Кирилла с откровенной насмешкой.
– Историк.
– В СПбГУ?
– В СПбГУ.
– И кто же, позвольте узнать, руководит в СПбГУ вашей диссертационной работой? Уж не Дмитрий ли Александрович Уляшов, великий наш мэтр исторической науки?
– Нет, не Уляшов.
– Может быть, Зименко?
– Иван Галиевич Абзалов, – лепечет Кирилл.
Услыхав ответ, Броткин медленно отворачивается от собеседника и вновь открывает книгу Дворецкого, недвусмысленно показывая, что хочет продолжить чтение:
– Всего доброго, молодой человек. Желаю, чтобы пребывание под эгидой Уляшова не испортило вас так же сильно, как ваших учителей, хотя и сомневаюсь в этом.
– Александр Сергеевич, но ведь вы же занимались Крамником, – делает Кирилл очередную попытку. – И я тоже очень хочу разобраться в его наследии.
– Обратитесь к Абзалову.
– Иван Галиевич ничего не знает! Никто в России ничего не знает о Крамнике! И в библиотеках нет почти никаких материалов. Вы – единственный, кто может помочь.
– Та-та-та, единственный. Я, может быть, и вправду единственный, но при чем здесь вы? Назовите мне хотя бы три причины, по которым я должен вам помогать.
Будучи ученым, чья академическая карьера рухнула в одночасье, Броткин скучал по вниманию со стороны научного сообщества, по дифирамбам и восхвалениям – и потому сделался с годами падок на любую, даже самую грубую лесть. Несмотря на напускную строгость, он уже готов был разговориться с Кириллом, чьи слова про «лучшего в мире специалиста» и «единственного, кто может помочь» приятно согревали душу Александра Сергеевича. Увы, Кирилл (подобно большинству очень юных людей) совершенно не умел читать в сердцах – и не чувствовал, как постепенно смягчается Броткин. Наоборот, он решил, что шансов нет, что позиция безнадежна, что кошачья морда только зря издевается над ним и не следует этого спускать; последняя же реплика Броткина натурально взбесила Кирилла, и, вместо того чтобы терпеливо и вежливо продолжить уговоры и добиться-таки своего, пылкий молодой человек ответил со всей возможной язвительностью:
– Хм, а чего же так мало, всего три причины? Почему, например, не
– На что вы намекаете? – вскинулся (пиджак дыбом) Броткин.
– Сами знаете, на что.
– Нет, вы скажите, скажите сейчас же.
– Пусть Фишер вам скажет.
– Вон! – заорал, багровея, Броткин. – Пошел вон отсюда, мерзавец! Чтоб духу твоего здесь не было! Думаешь, о Броткина можно вытирать ноги? Я тебе задам!
На секунду Кириллу показалось, что Александра Сергеевича сейчас хватит удар, так страшно Броткин затрясся, надулся и покраснел (и продолжал краснеть все сильнее и сильнее). Дальше испытывать терпение (и здоровье) старика явно не стоило; кроме того, на крики могли вот-вот сбежаться коллеги Броткина, а ведь Кирилл по-прежнему рассчитывал сохранить свой визит в тайне. Аккуратно прикрыв дверь с табличкой «
Первое, что увидел Кирилл, вернувшись в общежитие, была огромная, с размахом исполненная табличка над входом: «ТРАВИМ КЛОПОВ И ТАРАКАНОВ. 3 ИЮНЯ». И быстрее, чем он сообразил, когда наступит 3 июня и что это за день недели, навстречу выскочила собственной персоной незабвенная кастелянша Надежда Андреевна.
– Кирюшечка, зайчик мой, здравствуй! – затараторила она. – А у нас тут через две недельки насекомых будут травить, так нужна помощь добровольцев. Корпус большой, ребята из СЭС сами не управятся. Я только задумалась, кого бы попросить, и как раз ты идешь. Помоги, Кирюшечка, будь добр! Ты мальчик ответственный, исполнительный и умненький – не то что эти балбесы-первокурсники, Глигорича от Любоевича не отличают, э-э-э, что с них взять. И как только поступают в университет? Поможешь, зайчик?
Надежда Андреевна достала какой-то список, и Кирилл поспешно забормотал:
– А я не могу, я в Новосибирск еду, родителей навестить. Вот только вчера билеты купил, и как раз на третье июня. Если бы вы меня чуть раньше предупредили…
– Ой, и никак не сдать билеты?
– Они невозвратные.
(Врать, конечно, нехорошо – но что же делать? В конце концов, от добровольных мероприятий, с завидной (и весьма прискорбной) регулярностью организуемых Надеждой Андреевной, старались уклоняться все без исключения обитатели общежития.)
Кастелянша явно расстроилась, однако виду не подала.
– Ах, ну ладно, Кирюшечка, ладно, обойдемся, значит, без твоей помощи. А Новосибирск я знаю, как же – Енисей, Заповедник «Столбы»! Красота! Но сколько же это тебе, бедненькому, трястись-то на поезде? Суток пять, наверное, или шесть?
– Сейчас быстрее стало, Надежда Андреевна. Три дня и четыре ночи примерно.
Отделавшись от травли клопов, Кирилл – очень довольный собой – отправился далее и уже на подходе к комнате услышал доносившиеся из-за двери голоса.
– Он запредельно умный, я таких и не встречал никогда.
– В чем же проявляется его ум?
Беседовали соседи Кирилла, тоже аспиранты – Ян и Толян.
– Помимо перевода, о котором я рассказал, он отлично разбирается и в истории шахмат, и в анализе – а это очень редкое сочетание, – увлеченно объяснял собеседнику Толян. – Ведь как обычно бывает: историки слабо считают варианты, ходов на шесть-семь вперед проанализировать могут, не больше. Аналитики, в свою очередь, плохо знают историю: состав претендентских турниров назовут, а чуть глубже – уже не в курсе, кто с кем когда что и как играл. Ну, разные сферы научной деятельности. А Брянцев каким-то образом умудряется уверенно себя чувствовать и на тех полях, и на других, понимаешь?
Каисса, Толян говорил о Брянцеве!
Кирилл так и замер в дверях.
Мало было затуманенного взгляда Майи, мало потрясающей снисходительности Ноны, так теперь еще и соседи по комнате поют Брянцеву дифирамбы. Прямо не человек, а какая-то проходная пешка – нравится всем окружающим, вы только подумайте.
И что бы все это могло значить?
(Откуда-то из глубин памяти сразу выплыло толстое улыбающееся лицо Брянцева и раздался его самодовольный голос: «Брянцева все любят и ценят – это в природе вещей, ценить Андрея Брянцева, ну, если ты, конечно, стараешься быть