Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 14)

Что ж, это было вполне в духе Брянцева: сочинить спьяну дурацкий розыгрыш, состряпать историю, в которой ни на клетку правдоподобия (и еще подпустить туда мерзкого непристойного душка: «Будь осторожен, ведь Броткин – извращенец!»; сам ты, Андрей, наверное, сексуальный извращенец, с такими разговорами и поведением).

Впрочем, черт с ним, с Брянцевым, есть вопросы и поважней. Ведь Кирилл провел в аспирантуре целый год, а исследование так и не продвинулось. Вероятно, все же следовало, скрепя сердце, отказаться от Берлинской стены и сосредоточиться на изучении Итальянской партии – план действий, казавшийся теперь чуть ли не единственно возможным, к тому же многообещающим; Иван Галиевич тоже его одобрил.

В один из таких дней, полных забот, пришло СМС-сообщение от Майи («Skuchayu! Priezjay v gosti seichas»), и Кирилл внезапно понял, что не видел ее уже больше недели. (К тому инциденту на вечеринке у Ноны эта длительная пауза отношения не имела – просто Майя тоже была занята, сдавала зачеты, готовилась к сессии.) Купив в магазинчике возле Садовой бутылку кубанского сухого рислинга, Кирилл помчался на Петроградку. Метро «Сенная», следующая станция «Невский проспект», следующая станция «Рагозинская», как медленно ползет эскалатор, как сильно стучит сердце, как жадно глаза ищут знакомый дом. Майя, наверное, сидит у окна, на ней тонкое, почти невесомое платье, в пальцах папироска, на шее смешной кулончик; сейчас она услышит стук, и побежит к двери, и радостно распахнет ее, и улыбнется Кириллу: «Как ты быстро!» А Кирилл действительно быстро, еще быстрее, ноги сами несут его по ступенькам – и, разогнавшись, он чуть не врезается в импозантного гражданина, зачем-то остановившегося на лестничной площадке.

– Оу, извините, пожалуйста!

Гражданин (хорошо одетый, лет примерно пятидесяти – и кого-то неуловимо напоминающий чертами лица), развернувшись, внимательно смотрит на Кирилла:

– А вы, собственно, к кому так спешите, молодой человек?

– Э-э, я в квартиру Саслиных…

– Надо же, и я в квартиру Саслиных, – спокойно говорит гражданин. – Позвольте представиться: Фридрих Иванович Саслин, отец Майи Саслиной. И я так полагаю, именно Майя является, как сказал бы Аристотель, «целевой причиной» столь резвого бега?

Как неловко!

– Ваше имя, вероятно, Кирилл Чимахин? – продолжает Фридрих Иванович. – Что ж, вот и познакомились, давно пора. Ну, пойдемте в гости, милости прошу. Пить алкоголь днем я считаю дурной привычкой, – Фридрих Иванович кивает на бутылку, которую Кирилл безуспешно пытается спрятать за спиной, – заварим лучше зеленого чаю.

Майя, увидав в дверях такую компанию, растерялась даже сильней, чем Кирилл, принялась что-то бормотать, но Фридрих Иванович и слушать ее не стал. На самом деле его, Фридриха Ивановича, не особенно интересует, к какому именно экзамену собиралась готовиться Майя вместе с Кириллом и сухим рислингом – у него, у Фридриха Ивановича, перенеслось совещание, и он поэтому решил зайти домой, и тут такая встреча (точнее, столкновение); что ж, приятно познакомиться с Майиным молодым человеком, тем более, как слышал Фридрих Иванович, этот молодой человек занимается исторической наукой, пишет диссертацию, что очень похвально и полезно, и можно только приветствовать.

Очутившись, вопреки плану, не в одной кровати с Майей, а за одним столом с ее родителем, смущенный Кирилл сначала собирался вежливо помалкивать, однако у Фридриха Ивановича был несомненный дар располагать к себе людей. Уже через пять минут после начала чаепития оказалось, что присутствующие запросто беседуют друг с другом о самых разнообразных материях (о сходствах и различиях между Петербургом и Новосибирском, о завершении реконструкции Большеохтинского моста (стоявшего разрушенным более тридцати лет), о связи миастении и католичества в судьбе легендарного Энрике Мекинга, о творчестве Александра Казанцева («Вы помните тот этюд с переменой всех фигур и превращением пешек в коней?»)).

Среди прочего речь зашла о научной работе Кирилла, и, когда юноша стал сетовать, что диссертация движется слишком медленно, Фридрих Иванович заявил:

– Не переживайте так, дорогой Кирилл! В конце концов, на диссертацию отводится целых три года. Сейчас вам куда важнее усвоить ряд ключевых – даже, я бы выразился, краеугольных – фактов; фактов, лежащих в основе всей новейшей российской культуры, а значит, и новейшей российской истории, и новейшего российского общества.

Кирилл вздрогнул и ошалело уставился на собеседника:

– Извините, как вы сказали?

– Я сказал, что не стоит так сильно волноваться, – повторил Фридрих Иванович. – На диссертацию отводится целых три года. Сейчас вам куда важнее усвоить ряд ключевых фактов, лежащих в основе всей новейшей российской культуры, а значит…

Осипшим голосом Кирилла перебил:

– Фридрих Иванович, ровно то же самое говорил мне Иван Галиевич Абзалов, и ровно то же самое говорил мне Дмитрий Александрович Уляшов, и я не понимаю, как…

– Тут нечему удивляться, дорогой Кирилл, – возразил Фридрих Иванович. – В свое время я сам был аспирантом Д. А. У., занимался историей Дебюта четырех коней.

– Но мне казалось… вроде бы Майя рассказывала… вы в Министерстве финансов работаете, экономическое планирование, при чем же тут история, Уляшов?

– Кирилл, в России все люди, так или иначе занятые вопросами государственного управления, имеют высшее шахматное образование. Это базовое требование, ведь a) нужно знать культуру нашей страны, b) нужно уметь принимать решения в сложных ситуациях, c) нужно владеть навыками стратегического мышления. Как же без шахмат? (Знаете, как в Средние века в Европе всякий облеченный властью муж должен был изучить грамматику, логику, риторику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку.) На самом деле среди сотен учеников Уляшова всего десять процентов пошли в чистую науку; остальные работают (и вполне успешно) в совсем других областях – макроэкономические прогнозы, бизнес-консалтинг, подготовка бюджетов, парламентская политика, законотворчество. Динамичное развитие страны прямо связано с шахматным бэкграундом чиновников.

Сказанное Фридрихом Ивановичем звучало очень прозрачно и понятно, логично и разумно, но потрясенный неожиданным открытием Кирилл никак не мог поверить.

– То есть вы писали диссертацию… по шахматам? Под руководством Д. А. У.?

– Имел счастье общаться с ним в течение трех лет дважды в неделю, – улыбнулся Фридрих Иванович. – Кстати, тогда же у Уляшова учился и ваш научный руководитель, Иван Галиевич Абзалов. Ну, для меня он был просто Ваней, мы с ним постоянно играли в блиц – на желание, – и сколько раз ему приходилось кукарекать, прыгая на одной ноге! (Все из-за его пристрастия к полукорректным вариантам Французской защиты.) Волшебное время. Ох, а как мы с Абзаловым подшутили однажды над Борей Зименко! В тот день выдалась страшная жара, а Борис любил пить разливной квас, и мы договорились с…

Неожиданная мысль приходит вдруг Кириллу:

– Фридрих Иванович, а вы знали Броткина?

Так быстро начинать жалеть о сказанном Кириллу еще не приходилось. Царившая до сих пор атмосфера легкости и непринужденности исчезает моментально, над столом повисает внезапная (крайне неприятная) тишина, а отец Майи, замолкнув на полуслове, внимательно глядит Кириллу прямо в глаза. Каисса, и дернул же черт за язык! Но почему такой эффект? Понимая, что он допустил оплошность, Кирилл начинает извиняться («Простите, пожалуйста, я думал, мне просто рассказывали, что был такой человек, якобы гениальный историк и лучший ученик Уляшова, и что он много занимался Крамником, и я подумал, мне как раз нужна информация о Крамнике, о Берлинской стене, для моей работы, а вы, оказывается, всех знаете, и Абзалова, и Зименко, и я подумал, а вдруг, я думал, может быть, но, наверное, это чей-то дурацкий розыгрыш, или какая-то легенда, простите, я думал»), но Фридрих Иванович вдруг – очень медленно, как бы с усилием – говорит:

– Да. Да, Кирилл, конечно же, я знал Сашу Броткина.

– Ох!

– И он действительно – гений и самый лучший ученик Д. А. У.

– Но… почему же тогда о нем так мало информации?

– Потому что о Броткине нельзя говорить.

– ???

Кирилл, вероятно, имеет такой потрясенный вид и взирает на Фридриха Ивановича с такой надеждой, что тот, хоть и неохотно, все же пускается в разъяснения.

– Лет двадцать назад между Броткиным и Д. А. У. произошел конфликт, в результате которого они полностью разорвали отношения. Дмитрий Александрович выдающийся человек, но лучше бы вам, Кирилл, не видеть его в гневе: страшное зрелище. Мы, тогдашние аспиранты, сначала совершенно ничего не поняли – и не знали, как действовать; ну, пытались немного успокоить Д. А. У. Тщетно, разумеется. Броткин был проклят, предан анафеме, и с тех пор само его имя нельзя произносить в присутствии Уляшова. (А раз в присутствии Уляшова – значит, и в присутствии Абзалова, Зименко, Аминова и всех остальных. Теперь понимаете, почему вы никогда не слышали о Броткине?) Естественно, такое «отлучение» самым непосредственным образом повлияло на академическую карьеру Саши: блестящий историк, талантливый преподаватель, он в одночасье оказался выставлен из университета на улицу и не мог отыскать работу – его просто никуда не брали, опасаясь реакции Д. А. У. (повторюсь, Уляшов страшен в гневе). Крах, разгром. Уж не знаю, чем бы все кончилось, возможно, бедный Саша сошел бы с ума или наложил на себя руки – ведь он так любил науку, любил шахматы! Может быть, банально умер бы с голоду, оставшись без средств к существованию, но хоть в чем-то ему тогда повезло. Он ведь, помимо тонкого понимания истории, всегда отлично считал варианты и умел оценивать позиции, и его в какой-то момент тайно позвали на кафедру анализа закрытых начал. Вы, конечно, в курсе, что аналитики вечно враждуют с историками и потому мнение Уляшова для них не указ, но у Д. А. У. могучие связи в верхах, так что требовалась осторожность. С тех пор Саша так и трудится на этой кафедре – инкогнито, – пишет какие-то исследования (подозреваю, что великолепные: есть мнение, что он – лучший в России специалист по защите Грюнфельда; впрочем, мне сложно об этом судить). Но, разумеется, если вы вдруг придете на кафедру анализа закрытых начал и попросите позвать Александра Сергеевича Броткина, вам ответят, что никакого Броткина у них никогда не числилось. Вот такая подпольная жизнь великого ученого, Кирилл, такая грустная линия, невеселый форсированный вариант.