Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 48)

Трудно сказать, насколько эти успехи удовлетворяют Харитонова. Известно одно: весной 1981 года он принимается за самое амбициозное предприятие всей своей жизни – составление сборника избранных текстов, который планирует переправить в США для публикации в издательстве Ardis (499). При всем желании Харитонова как можно быстрее оформить книгу (он готовит ее, по наблюдению Дмитрия Пригова, «с какой-то совершенно непонятной окружающим спешкой» [2: 89]), работа занимает довольно много времени – прежде всего, из-за формальной изощренности поздних произведений: Харитонов «долго сидел за машинкой, чтобы все буковки стояли именно так», – отмечает Евгений Козловский (2:132); «он сам перепечатывал эту книгу несколько месяцев, и не потому, что боялся довериться машинистке, а потому, что все эти графические паузы, интервалы, столбцы, перевернутые буковки мог изобразить на бумаге только он сам», – указывает и Евгений Попов (2: 107). Избранное, занимающее 380 страниц машинописного текста (505) и названное автором «Под домашним арестом», включает двадцать одно произведение. Оно открывается «Духовкой», а завершается «Непечатными писателями» – манифестом, написанным для рубрики «Ad Libitum» «Каталога»[752]. При этом в подготовленный сборник не попадут сочиненные до 1969 года стихотворения, а также поздняя вещь «Предательство-80» – саркастическая антиутопия о том, как следует «обустроить Россию» после падения КПСС (очевидно, Харитонов не хочет рисковать всей книгой ради одного «политического» текста, живописующего осквернение тела Ленина («Наконец подъехал каток, которым раскатывают асфальт, и раскатал мертвеца в лепешку. А перед этим выбрали по лотерее несколько человек, им дали рвотного порошка, чтобы их стошнило на вал катка» [399]), сдачу китайцам Восточной Сибири и Дальнего Востока («Все население, по Владивосток включительно и Сахалин, переселяется в новые, специально построенные города Западной Сибири. Освободившаяся территория отдается Китаю» [400]) и организацию в Кремле борделя («Публичный дом „Кремль“ будет украшен еженощно иллюминацией (но не яркой, ослепительной), чтобы мерцала и бегала, как огоньки в церкви или на елке» [401]).

Изготовленный в нескольких черновых и нескольких чистовых экземплярах, сборник «Под домашним арестом» постепенно распространяется среди московских знакомых Харитонова, производя, насколько можно судить, оглушительное впечатление: «Бездна вкуса, тончайший стиль, сюжетные, ситуативные изгибы, извивы, точнейшие психологические мотивировки, бесконечно варьируемые, но повторяющиеся фиксации одиночества человеческой души, замечательные портреты бедных людей, гуманизм, пейзаж, очерк, реализм Евг. Харитонова, впитавший в себя и фантасмагорию, и кафкианские приемы, и обэриутовские, и Джойса из „Интернациональной литературы“, и конечно же, – Розанова, и др., и пр., но – ассимилировано все, переварено, а от того и свое» (102). Один из экземпляров «Под домашним арестом» поедет с Михаилом Бергом в Ленинград, еще один Харитонов хочет (через живущего в США Василия Аксенова) передать Карлу Профферу в Ardis (499) И в этом ему помогает Евгений Козловский, договаривающийся с очередным дипломатом: «Мы с Женей встретились на Таганке со знакомым моего знакомого, который должен был передать книгу Васе [Аксенову]. В качестве презента он дал ему какую-то иконку. Потом мы дошли пешком до улицы Горького. Шли, мило болтали» (2:131). К сборнику «Под домашним арестом» Харитонов приложит письмо на имя Аксенова, в котором оговаривает ряд важных моментов, касающихся подготовки издания: «Здравствуйте, уважаемый Василий Павлович! Я собрал книгу и хотел бы ее кому-нибудь предложить вот в таком виде. Представляю себе только репринт. Ни один наборщик не воспроизведет точно всех искажений, зачеркиваний, пропусков, опечаток, а только добавит своих. И, я уверен, рукописность, машинописность – образ такой книги и такого рода писательства» (498).

Подготовив и передав за границу книгу «Под домашним арестом», Харитонов как будто бы немного успокаивается. Он почти перестает нервничать и вновь начинает получать удовольствие от светской жизни: с удовольствием общается с Татьяной Щербиной[753], ходит на поэтические вечера вместе с Мариной Андриановой[754], охотно бывает в гостях у Беллы Ахмадулиной (107; Дмитрий Пригов: «Однажды Белла Ахатовна пригласила Харитонова к себе на дачу в Подмосковье, он с радостью согласился, приехал сильно возбужденный, что было, конечно, для него не характерно, влез на стол, стал читать свои стихи, спрыгнул и уселся у ее ног» [2: 87]). Он сумеет помириться с Еленой Гулыгой (которую обидел отказом использовать ее либретто для оперы «Одно из двух» в НИИ общей и педагогической психологии)[755], он вновь наладит отношения с Михаилом Айзенбергом (2:138) – и признается ему, что хочет еще раз попробовать прочитать произведения Павла Улитина[756]. Гуляя однажды по летней Москве с Евгением Поповым, Харитонов увидит в небе самолет и мечтательно скажет, указывая на него: «Возможно, в этом самолете летит сейчас моя книга»[757].

Жить Евгению Харитонову остается не более месяца.

11. Текст 4: «Слезы на цветах»

«Слезы на цветах», по всей видимости, закончены Харитоновым во второй половине 1980 года[758]; как и предыдущие вещи «великого пятичастия», они скомпилированы из множества небольших фрагментов, написанных по разным поводам. Впрочем, известное формальное сходство не должно заслонять принципиальных отличий; и если в 1979 году Харитонов пытался создать шедевр «чистого», свободного от внешних влияний искусства («Роман»), то в 1980-м он завершает добровольную изоляцию, выходит из своего «тупика» и возвращается в мир – чтобы вновь созерцать расцветающую со всех сторон «живую жизнь»: «Вот только что, вот оно было это время, и все испарилось, группы перегруппировались, настроения ушли и друзья раздружились. Уже другие формы жизни на свете и мне их поздно узнавать. ПТУ, Вокально-инструментальный ансамбль, Шведская семья» (294). С литературной точки зрения довольно любопытен сам процесс упаковывания Харитоновым этих «форм жизни» в лаконичные фразы, где молодежная политика партии (одобренная свыше популярность «вокально-инструментальных ансамблей», призванных отвлечь советских школьников от нежелательного увлечения западной рок-музыкой) соседствует с политическими амбициями члена Политбюро ЦК КПСС Григория Романова (главного сторонника развития системы профтехучилищ в СССР) и с промискуитетом («шведская семья»), столь характерным для эпохи, уже пережившей «сексуальную революцию», но еще не столкнувшейся с эпидемией СПИДа.

Однако этот поток новых впечатлений не вызывает в Харитонове ничего, кроме чувства горькой резиньяции: «Обступила жизнь, где мне нет веселого места. Молодежь мне скажет: вы нам уже неинтересны, но для понимания нас вы отлично подходите. Так что давайте, мы будем вам показывать свой гений, а вы давайте понимайте» (294).

Но что же случилось – и откуда такая горечь?

Случились 1980-е (а Харитонов рожден в 1940-е).

Летом 1980-го Харитонову исполнилось тридцать девять лет; еще через год его возраст будет начинаться с четверки, пойдет пятый десяток. И, кажется, сама эта цифра чрезвычайно угнетает Харитонова. «Он говорил, что очень боится старости», – вспоминает Александр Самойлов[759]; «Когда ему исполнилось сорок лет, то есть за год до смерти, он почитал себя совершенным стариком», – указывает Николай Климонтович[760]. Более всего Харитонов беспокоится о своей внешности («Вчера три часа в зеркало смотрел. Какой же я стал уродливый»[761]), которая, действительно, меняется: кожу «избороздило»[762], появились «резкие вертикальные морщины вдоль щек»[763], а некогда голубые глаза «как-то выцвели, опустели»[764]. По мнению Климонтовича, «он боялся, что начнет стареть – морщины, седина – и перестанет быть красивым, перестанет привлекать мальчиков»[765]. Впрочем, проблема старости связана не только с интимной стороной жизни; еще острее заставляет Харитонова переживать свой возраст отсутствие видимых достижений в литературе. В 1980 году Харитонов окружен авторами, которые заметно моложе его – но при этомуже добились успехов: прогремевший подборкой рассказов в «Новом мире» (с предисловием Василия Шукшина) Евгений Попов младше на пять лет, скандальная звезда «МетрОполя» Виктор Ерофеев – на шесть лет, выпустивший в 1977 году в «Советском писателе» книгу повестей Николай Климонтович – на десять лет. Харитонов, находками которого отчасти питается литературная среда[766], отчаянно не желает становиться «культурным перегноем» (если воспользоваться язвительной формулой Михаила Гаспарова[767]), однако именно такая судьба все чаще предстает перед его мысленным взором: «И нюхаю я: летит ко мне цветочек, лапками машет. Здравствуй, мой миленький цветочек. Чего ты от меня хочешь? А хочу, говорит, от тебя всей твоей жизни. На, возьми мою жизнь и отдай мне всю мою смерть. Тут я и умер, и он на мне вырос» (294).

Харитонов не поспевает за молодыми коллегами; Харитонов не привлекает молодых любовников – довольно неожиданным образом старость начинает напоминать… «домашний арест». Но это, несомненно, куда более брутальная и более радикальная версия «домашнего ареста»: «О некрасивое будущее. ⁄ О старость в бородавках на больных ногах. ⁄ О смерть в больнице на горшке. ⁄ О похороны в яме» (320). Изоляция от людей, которую до сих пор Харитонов принимал временно и добровольно (как аскезу и схиму, «потому что с писанием моего рода ничто, что мешает жить одному, не соединится» [299]), грозит теперь стать вынужденной и вечной, на место «родной тюрьмы» вот-вот придет «гроб» (323). Харитонов всерьез опасается, что если любовные приключения вдруг исчезнут из жизни, то ему не на что будет «реагировать» и не о чем будет сочинять; «Какой ужас! Как же тогда писать, когда нет случаев. Когда уж не иду на них. Ой-е-ей. Что же это делается. И что же еще будет делаться!» (323) – запишет он чуть позже. Но именно поэтому «Слезы на цветах» должны быть поняты не в качестве реакции на отдельные «случаи», но в качестве реакции на старость, лишающую Харитонова таких «случаев».