Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 47)

Как будет написано в предисловии к этому изданию, «Каталог Клуба не альманах, а своеобразный дайджест. Первый выпуск его состоит из семи разделов – по числу представленных в нем членов Клуба беллетристов. Каждый раздел построен как анкета со следующими пунктами: 1) Ф.И.О., 2) родился, 3) национальность, 4) прописан, 5) телефон, 6) опубликован, 7) написал, 8) пресса, 9) отзывы, 10) ad libitum и 11) текст»[729]. После разгрома «МетрОполя» большинство советских литераторов со скепсисом относятся к попыткам издания независимых альманахов («Ждите обысков», – говорит, узнав о подготовке «Каталога», Юлий Ким[730]), однако участники «Клуба беллетристов», по всей видимости, уверены в успехе предприятия. Вошедшие в «Каталог» тексты трудно назвать «подрывными» (Харитонов вынужден выбирать для альманаха самые сдержанные из своих произведений: «Духовку», «Жилец написал заявление» и «Один такой, другой другой»[731]) – и почему бы им не быть опубликованными малым тиражом в качестве сугубо «экспериментальной» литературы? 18 ноября 1980 года «Клуб беллетристов» официально заявляет о своем существовании – в ЦК КПСС и Моссовет направлено обращение, подписанное Климонтовичем, Кормером и Поповым: «Союз Писателей не имеет ни одной экспериментальной творческой студии, не выпускает ни одного журнала или альманаха, посвященного исключительно опытам и исканиям авторов разных поколений. Вся деятельность союза в этой части сводится к обучению новичков азам, хотя, казалось бы, творческий союз должен обратить особое и пристальное внимание на зрелое экспериментальное творчество» (554; 2:117). Указав на это, авторы обращения просят организовать «на базе заявленного нами опытного Клуба беллетристов экспериментальный литературный клуб» (2: 117) при Главном управлении культуры, а также опубликовать приложенный к обращению «Каталог» Клуба тиражом 300–500 экземпляров (554).

Однако ведя переговоры с властями о возможной «экспериментальной площадке», участники «Клуба» предусматривают еще один, запасной вариант публикации. Вечером того же дня возле остановки троллейбуса «Б» на Садовом кольце назначена встреча Бермана, Климонтовича и Козловского с неким надежным дипломатическим работником, который должен переправить на Запад экземпляр «Каталога» и письмо «Клуба беллетристов» к Генриху Бёллю[732]. По предположению Бермана, этот дипломатический работник был осведомителем спецслужб; во всяком случае, когда Берман, Климонтович и Козловский выходят из квартиры последнего и садятся в автомобиль, чтобы ехать на встречу, их почти сразу (под прозрачным предлогом) задерживают сотрудники КГБ («Один из них сказал с улыбкой спокойно: „ограблена квартира, пропали антиквариат, картины и брильянты. Фоторобот грабителя в точности похож на вас, у него такая же черная борода“»[733]). Задержанных ведут в милицейский участок; «Сейчас, впереди меня шел Николай Климонтович. <…> Я заметил, как он сунул руку в карман, вытащил какую-то бумажку из кармана и бросил в урну, стоящую при входе в этот тайный дом. Это было письмо Генриху Бёллю, подписанное семью авторами „Каталога“», – вспоминает Филипп Берман[734]. Климонтович опасается возможного досмотра личных вещей и спешит избавиться от компрометирующего «Клуб» документа, однако досмотр не проводят[735].

Изъяв «Каталог», сотрудники КГБ отпускают писателей по домам[736].

После этого происшествия все семеро участников «Клуба беллетристов» пишут еще одно официальное обращение – к первому секретарю ЦК КПСС Михаилу Зимянину:

События, происшедшие буквально через несколько часов после вручения письма по адресу, обескуражили нас. <… > Вечером того же дня трое из нас – Ф. Берман, Н. Климонтович, Е. Козловский – были задержаны на улице лицами, назвавшимися представителями уголовного розыска. Несмотря на то, что сразу стала очевидна ошибка – задержали не тех, как они объяснили, – у них был изъят черновой макет «Каталога» Клуба, предназначавшегося для будущего обсуждения в Управлении культуры (2:118).

Обращение ни к чему не приводит; тем временем история с задержанием писателей и изъятием «Каталога» начинает муссироваться в эфире западных радиостанций – а КГБ, в свою очередь, резко усиливает давление на «Клуб» (2: 91). Запасной экземпляр «Каталога» находится в квартире Евгения Козловского, к которому почти сразу же приходят с обыском – альманах уцелеет только благодаря жене писателя, Елизавете Никищихиной: «Когда один из обыскивающих попытался открыть ящик, где лежал „Каталог“, она сказала ему с достоинством, которое он никогда в жизни не знал: „вы что же, собираетесь обыскивать мой ящик, где лежат мои трусики?“»[737]Обыски пройдут в квартирах Климонтовича и Попова, а в декабре 1980-го трех авторов злосчастного письма в ЦК КПСС (Климонтовича, Кормера, Попова) начнут регулярно вызывать в КГБ для «профилактических бесед»[738]. Харитонова никуда не вызывают, однако он все равно пребывает в чудовищной панике; «он вдруг приехал ко мне с каким-то другом, сказал, что приехал прощаться. Был взволнован. Я ничего не поняла, как это, прощаться. Метался буквально. Сказал, что его посадят в тюрьму», – вспоминает Людмила Петрушевская[739]. О чрезвычайно нервном состоянии Харитонова свидетельствует еще один эпизод, описанный разными участниками «Клуба беллетристов»: «Когда прошлой зимой нас гоняли, к нему [Харитонову] пришла милиция, он упал в обморок и разбил стеклянную кухонную дверь» (2: 96). «Мы составили альманах, отдали письмо в управление культуры ЦК, сразу начались обыски, вызовы в ГБ, знаменитый визит милиционера – все это валом катилось, и Харитонов исключительно нервно реагировал», – суммирует события конца 1980 года Дмитрий Пригов (2: 91).

Определенную пользу из истории с «Каталогом» сумел извлечь только Филипп Берман – ему дали разрешение на эмиграцию из СССР[740]. Все остальные участники «Клуба» ощущают себя тревожно; они боятся, что их прослушивают (и иногда общение между ними идет с помощью записок, сжигаемых сразу после прочтения)[741], а Харитонов, опасаясь обыска, прячет свой архив у живущей неподалеку Аиды Зябликовой[742]. Тем не менее 26 января 1981 года Харитонов, Козловский, Кормер, Пригов и Попов направляют очередное письмо – на этот раз в местный комитет профсоюза работников культуры – с просьбой принять их в профком литераторов (Климонтович в профкоме уже состоит): «К сожалению, в настоящее время мы не имеем постоянного литературного заработка, однако считаем, что в процессе нашего членства в профкоме этот вопрос будет решен» (2:116).

Отныне Харитонов живет с полным пониманием того, что чем решительнее он пытается выйти из «подполья», чем чаще общается с «официальными» писателями, тем большее внимание обращают на него в КГБ: «И сейчас, снимая трубку, я готов к тому, что звонит следователь», «2 нелживых книги пишутся, мы пишем и они на нас пишут. Кухонные писатели, мы пишем в комнате и на кухне читаем гостям, а ещё более сокровенная книга пишется о кухонных писателях у них и хранится за 7-ю печатями, и её никто не прочтет», «Завтра опять этот позвонит (Тюрьмов). Посадить, может быть, и не посадят, а в страхе держать должны» (ЗОб). В какой-то момент Харитонов начинает принимать такое положение вещей как данность: «КГБ – волки, они должны нас ловить, а мы зайцы, поэтому нас ловят» (2: 87). Однако он знает – при отсутствии у властей оснований для политических обвинений против него всегда могут быть использованы обвинения уголовные (по 121-й статье). Поэтому Харитонов все так же старается окружать себя женщинами: много общается с Татьяной Щербиной[743], дружит с Ниной Садур[744], привечает Татьяну Матанцеву (525). «Одно время у него жила женщина с грудным ребенком. Ребенку исполнился год, и он пошел. Так Женя играл в семью», – вспоминает Елена Гулыга[745]. Одна из любимых харитоновских фантазий в этот период[746] – брак с соседкой Людмилой, который заодно помог бы улучшить жилищные условия и завязать роман с ее юным сыном:

Он был перспективный холостяк с квартирой на северную сторону; соседка люда осталась разведенной вдовой; очень удобный союз. Из их двухкомнатных квартир рядом, каждая с окнами только на одну сторону сделать теперь по царски соединенную большую солнечную квартиру со сквозным проветриванием двумя входными дверьми двумя кухнями и т. д. <… > А у люды алик-румяник на стройных ногах захватывает дух собольи брови как подступицца? (244–245).

Вероятно, в духе очередной «игры в семью» (призванной отвести возможные подозрения со стороны советской милиции) нужно воспринимать и союз Харитонова с Мариной Андриановой – молодой поэтессой, с 1981 года живущей в харитоновской квартире и исправно изображающей «жену»[747].

Между тем известность Харитонова в литературных кругах продолжает расти. В начале 1981 года Евгений Попов познакомит Харитонова с Беллой Ахмадулиной, живо интересующейся «Каталогом» и его авторами[748]; «он обожал Ахмадулину и позднее, когда они познакомились, и она высоко оценила его, Евг. Влад, был этим очень горд», – отмечает Дмитрий Пригов (2: 87). По словам самой Ахмадулиной, Харитонова она «безмерно выбрала, полюбила и поощряла – совершенной дружбой и приветом слов души о его таланте, о том, что все обойдется (он этим не дорожил, то есть не моим приветом, а благополучным продолжением)»[749]. После событий конца 1980 года Харитонов еще больше сближается с товарищами из «Клуба беллетристов» – подолгу беседует с Приговым в саду на проспекте Маркса (рядом со зданием НИИ общей и педагогической психологии) (2: 88), гуляет на свадьбе Евгения Попова и Светланы Васильевой в Переделкине (2: 106–107), наносит частые визиты Николаю Климонтовичу в Бибирево (2: 130). Тогда же, на литературном вечере в квартире Евгения Козловского Харитонов познакомится с ленинградским прозаиком Михаилом Бергом (уже читавшим в «Часах» «Духовку»)[750]. Ленинград вообще заинтригован произведениями Харитонова: Борис Иванов и Борис Останин собираются опубликовать в № 29 «Часов» харитоновские «Мечты и звуки» (Михаил Берг напишет к этой подборке предисловие, чрезвычайно обрадовавшее Харитонова. «С удовольствием, с большим удовольствием прочел все Ваши соображения – и что это (мои стихи) мог бы написать герой Школы для дураков, и „ухо напряженно ждет звонких и остроумных метафор – вместо них инфантильная скороговорка“… и т. д. Наверное, так это и должно восприниматься на фоне другой, известной поэзии», – пишет Харитонов Бергу в феврале 1981 года [533]) Молодой ленинградский театровед Вадим Максимов, знакомый с Харитоновым через Михаила Файнермана, просит тексты для своего неподцензурного журнал «Грааль»[751] (в № 6–7 «Грааля» за 1981 год будут напечатаны «В транспортном агентстве», «По канве Рустама» и фрагменты «Слез на цветах»). Наконец, еще два текста Харитонова – «Жилец написал заявление» и «Покупка спирографа» – готовятся к публикации в № 2–3 Альманаха новой русской литературы (Neue Russische Literatur), выпускаемого Институтом славистики при Университете Зальцбурга.