Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 33)
Сам Харитонов в 1978 году сочиняет пространный (почти полтысячи строчек) поэтический текст, названный им «Романом в стихах» (очередной вариант игры в различие и тождество автора и героя; очевидно, в русской традиции героем «романа в стихах» должен быть человек по имени Евгений). Более всего «Роман в стихах» походит на обширный свод стилистических ходов, найденных к этому времени Харитоновым, на их генеральный смотр: здесь и тонкие лирические ламентации («я гений обиды беды и слезы ⁄ с усмешкой и черным алмазом несчастья ⁄ и я только тех и люблю больше всех ⁄ кто баловни счастья удачи блистают ⁄ люблю и смотрю отошли от меня ⁄ блистают играют летают ⁄ и я на балу всех чернее в углу» [136]), и недавно изобретенная брутальность («Вот отец семейства ебет другого отца семейства ⁄ хуй как у индюка кишка» [134]), и любимые автором «ежебуквенные события» («Вам нравится нравиться? ⁄ нравиться нравится всем» [135]), и хрупкие конструкции в духе верлибров цикла «Вильбоа» («Вот сын Москвы в цепочках ⁄ наколка украшение блатных ⁄ он вынул ножик попугать ⁄ а вы уж голосить ⁄ Двое на мотоцикле в красных касках ⁄ поехали мимо кленов с пустой коляской ⁄ ах увядает лес и все разъехались ⁄ ели осины ясени увял весь лес» [130]), и совершенно новая просодия бормотания, «особого удобства речи» («об одном ты думай ⁄ только обо мне ты ⁄ об одном о мне ты ⁄ только обо мне ⁄ обо мне ты только ⁄ только мне ты думай ⁄ только обо мне ты ⁄ обо дном о мне» [129]), возможности которой Харитонов только начинает изучать.
Но несмотря на создание столь впечатляющих стихотворных вещей, как «Роман в стихах», и на признанный в художественном андеграунде статус поэта, литературная эволюция Харитонова все настойчивее подвигает его к прозе. Здесь, по-видимому, сказывалось и мощное влияние «Опавших листьев» Василия Розанова, которыми увлечен Харитонов[567], и растущее желание выражать не столько чувства, сколько идеи (очевидно, для громких манифестов о своеобразии русского народа и коварстве «еврейского заговора» медиум прозы подходит куда лучше), и даже, вероятно, почти парадигматический пример нового харитоновского товарища Владимира Казакова (в 1966 году решительно отказавшегося от поэзии в пользу прозы по совету Алексея Крученых). В известном смысле 1978 год можно считать годом стилистической развилки; если до этого Харитонов пишет поэзию и прозу примерно в равных объемах, то после – становится (при нескольких значимых исключениях) скорее прозаиком. Выделенность такой «развилки» совсем не случайна; в конце 1978-го сравнительно медленный дрейф автора в сторону прозы оказывается многократно ускорен трагическими событиями, о самой возможности которых Харитонов, при всей своей проницательности, никогда не мог подозревать.
6. Влияние Петровки: транспарентизация
В конце 1978 года вгиковские знакомые Харитонова потрясены жестоким убийством молодого киноведа Александра Волкова, учившегося на одном курсе с Алиной Шашковой (519; 1 257); Волков зарабатывал шитьем брюк, жил вместе с дядей-садомазохистом («кто украл мои плёточки которыми я люблю чтобы меня били вскричал В.Н.» [217]) и, по всей видимости, был близким товарищем Харитонова[568]. Так каку Волкова нет родителей, а дядя задержан милицией в качестве подозреваемого, похоронами убитого должны заниматься друзья.
Шашкова и Харитонов, регулярно общающиеся на темы религии, собираются похоронить Волкова по православному обычаю; для того чтобы получить тело, Харитонов идет на Петровку, 38. Но здесь события принимают совершенно неожиданный оборот – ведущий дело следователь обвиняет в убийстве Волкова самого Харитонова и начинает требовать от него оформления явки с повинной (1: 275). Харитонов, двумя годами ранее блистательно отбившийся от КГБ, оказывается абсолютно не готов к преследованию по уголовной статье. Во время допроса он теряет сознание[569], а потом болезненно переживает и стандартные милицейские процедуры («Какое право имеет полицейская тварь брать своей тупой лапой мою руку и показывать на мне другому милиционеру как надо ставить отпечатки пальцев» [228]), и намеки следователя на то, что против него уже даны показания («Вс. Н. не мог показывать того чего не было на меня. Я не мог бить его его плёточками» [227]), и общий грубый стиль работы советской милиции («Он разговаривал со мной как с заведомо виновным» [227]). Ситуация усугубляется тем, что милиции известно об уголовном деле 1963 года («мужеложство»), по которому проходил Харитонов (228). Используя это обстоятельство, следователь шантажирует Харитонова судебно-медицинской экспертизой «мужеложства» («Он [Харитонов] в панике обзванивал своих друзей-гомосексуалистов, предупреждая о том, что с ним нельзя больше поддерживать никаких отношений» [1: 11]). Нависшая над Харитоновым угроза была вполне реальной – экспертиза широко применялась милицией с середины 1960-х, а 1978 год вообще оказался одним из рекордных по числу обвинительных приговоров за «мужеложство» на территории РСФСР (в период с 1961 по 1981-й)[570]. И хотя в итоге следствие объявит преступником дядю Волкова и снимет подозрения с Харитонова, пережитый шок («Какое право он имеет угрожать мне экспертизой, не задумываясь головой коновала, что так называемая экспертиза сама и есть садистская выдумка» [228]) и ощущение собственной беспомощности перед действиями государства («Они просто вызвали и припугнули. А имеют ли они право говорить тебе то чего нет? Они имеют право на все. Это у тебя нет прав» [227]) наложат явный отпечаток как на психологическое состояние Харитонова, так и на способ его письма.
Харитонов потрясен внезапно открывшейся ему
Реализация этой стратегии прослеживается на самых разных уровнях.
До 1978 года харитоновские произведения (от «Духовки» до «А., Р., я») представляли собой связные закругленные истории, любые переходы внутри которых всегда тщательно сглаживались автором. Теперь же Харитонов начинает создавать тексты, состоящие из принципиально гетерогенных элементов. Подобную стилистику часто ассоциируют с Розановым; но если Розанов объяснял фрагментарность своих произведений тем, что разные заметки писались в разных местах («На Троицком мосту», «На Загородном пр.»), то для Харитонова такое объяснение не подходит – он способен сочинять только в собственной квартире. И потому перед нами не очередной короб «опавших листьев», но скорее папка с «личным делом», заведенным на автора в МВД или КГБ: стенограммы телефонных разговоров («1402978? – Да. – Постучите вашему соседу у него не положена трубка. – А его дома нет, я слышал он ушел. – А, ну тогда я отключу ему телефон, пусть кладет трубку как следует» [246]), перехваченные письма («Дорогой Саша. Я тебя знаю со слов Валеры, а ты меня и так не знаешь. Разве что Валера мог позвать ко мне в гости» [149]), изъятые личные записи («Вч. веч. в Пицунде вдруг чуть было не начал икать, но после двух-трех раз прошло, а могло бы зарядить часов на 6 и отравило бы весь вечер» [245]).