Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 35)

7. Текст 1: «Слезы об убитом и задушенном»

В начале 1979 года Харитонов соединяет множество прозаических и поэтических фрагментов, сочинявшихся им в период с 1977-го по 1978-й[581], в большое произведение, которому дает название «Слезы об убитом и задушенном». Несмотря на изобилие затрагиваемых тем, главным событием, вокруг которого организуется текст, является убийство харитоновского друга Александра Волкова:«! здравствуй дорогой Саша! Ну Как Там Живется На Том Свете? это я пришел отдать должок» (239). Харитонов не желает верить в то, что преступником был родной дядя Волкова («Бедный Вс. Н. Он помогал Саше, приносил ему еду потому что был одинок. Саша добрый и несчастный. Ветер дует страшно мы в теплых домах а он острижен наголо в камере с резким электрич. светом хотя его вина не доказана» [229]), и позднее его интуиции подтвердятся: выяснится, что Волков стал жертвой двух молодых людей, с которыми познакомился на вокзале и привел к себе домой (1: 275). Собственно, одно из очевидных достижений «Слез об убитом и задушенном» заключается как раз в том, что Харитонову удается поднять эту заурядную криминальную историю до высот настоящей трагедии, оплакивающей одиночество и беззащитность человека.

И потому Волков для Харитонова – не просто презираемый всеми «киноведик»[582] и погибший интимный друг[583]. Неспособный сопротивляться грубой физической силе и задушенный уголовниками в собственной комнате, он рассматривается Харитоновым как почти аллегорическая фигура, выражающая опыт жизни гомосексуала в СССР («все вы – задушенные гомосексуалисты», – спустя год напишет Харитонов в «Листовке» [313D-

И здесь нужно отметить, что, согласно Харитонову, главным качеством советского гея (качеством, которым сполна обладал и убитый Волков) является слабость. Это убеждение расположено в русле вполне определенной (и довольно специфической) традиции истолкования мужской гомосексуальности в России – восходящей к рассуждениям Василия Розанова о «мужедевах» и мыслям Павла Флоренского о «гипомужчинах». Следуя такой традиции, Харитонов описывает советских геев как жеманных, манерных и слабых существ. Мотив любви именно к слабым мальчикам проходит через всю харитоновскую прозу: «Я люблю тебя слабого» (52), «А я тебя люблю что ты слабый и бездарный» (253), «Слабые мальчики (и девочки), распустите, пожалуйста, слух, что я тиран. И я вас буду любить» (309). И если в США к концу 1970-х годов формируются брутальные гей-субкультуры chabs и bears, то советские гомосексуалы в текстах Харитонова намеренно идентифицируют себя как «слабый пол»: «У всех клички, та Джульета, та какая-нибудь Жаклин» (290), «Он научил меня откликаться только на женское имя. И в душе и в теле сознавать себя ею» (ЗЮ), «Ну который представляет себя женщиной ему-то еще ладно, а который за мущину» (242). Недаром харьковские геи, упоминаемые Харитоновым, пьют «так называемый слабенький» кофе (243). Недаром гомоэротическое влечение Харитонов понимает как возможность «поддаться слабости влюбляться в самих себя» (312). И недаром он убежден, что в любых «сильных» манифестациях гомосексуальности нет никакого смысла («Западный закон позволяет нашим цветам открытые встречи, прямой показ нас в художестве, клубы, сходки и заявления прав – но каких? и на что?» [314]).

Эта принципиальная слабость всех советских геев имеет довольно неожиданное следствие – несчастную любовь. «Слабые мальчики» мечтают о сильном мужчине, однако претендующий на их внимание Харитонов вовсе не чувствует себя сильным.

Ровно наоборот – он тоже очень слаб.

Генезис своей слабости Харитонов возводит (в довольно физиологическом ключе) к раннему детству, когда родители вынуждены были отправить его в Сталинск: «Его вскормили на искусственном молоке. На простом материнском молоке желудочек закаляется, а искусственное усваивается без усилий и разнеживает. И впредь он просит одну слабую нежную еду. Он уже не станет жить в походных условиях и легко расклеится при любом вмешательстве жизни в его теплицу» (181). Харитонов, действительно, плохо развит физически; в частности, одна из двух троек в его школьном аттестате – по физкультуре[584]. Мотивы физической слабости регулярно возникают в харитоновских текстах: «Да, надо было что-то когда-то в каком-то возрасте преодолеть, залезть на брусья, не побояться сорваться» (305), «Мой пониженный жизненный тонус заметил еще С. в 1961 г. Так что же говорить о теперь. И это складывалось и в школе на физкультуре и в координации» (298), «Для жизни не хватало ритма и сил» (294). Помимо физических кондиций, слабость проявляется и в харитоновской излишней деликатности («я боюсь фамильярности потому что страшно боюсь ответить на возможную грубость» [261]), и в периодических приступах ипохондрии («Вчера как-то странно тянуло яйцо и это могло быть началом рака или туберк. яичка, но все ушло» [245]), и даже в том, что Харитонов почти не употребляет крепких напитков[585].

Здесь нужно отметить, что во внешности и в поведении самого Харитонова никогда не было ничего подчеркнуто женского или жеманного[586]; речь, скорее, идет о некоем его внутреннем самочувствии. Но именно потому, что он слаб, что зачастую ощущает себя почти как девушка («Я кисейная барышня» [245]), Харитонов обречен на неудачу в любви. В том числе об этом рассказывает нам «Духовка», где главному герою просто не хватает сил, чтобы сопровождать Мишу: «[Миша] Предложил сплавать на остров, для меня будет пределом туда и обратно. Я вида не показал, там посидели немного, он сразу хотел назад, я предложил посушиться, последние метры я с большим трудом» (23), «Я устал, остров и столько за день ходил, больше решил туда не идти» (24), «Он еще звал на остров, но у меня память свежа, как я тогда устал; и там был подъем, а тут холодно; он думает, я как он, пусть без разрядов» (27). Об этом и множество других зарисовок (посвященных капризным слабым мальчикам, ищущим сильного мужественного партнера): «Я слабый как и вы, а вы можете до умопомрачения только с полнокровным крепким молодым человеком» (90), «Но эти слезы и слабость, чего вам так хочется в минуты любви, и убивают любовь к вам» (105).

Но если читать тексты Харитонова подряд, то можно увидеть, что параллельно с сетованиями на собственную слабость («я человек хуже всех слабый в канаве» [217]) Харитонов все чаще начинает сооружать и своеобразную апологию слабости. Так, например, уже в «Один такой, другой другой» именно «физически слабый рабочий», хотя и вынужден уступить «физически сильному рабочему» выгодный заказ, оказывается в итоге участником череды любопытных приключений, наследником «увлекательных знакомств» и московской квартиры (93^_94) В «Непьющем русском» в 1979 году появляется гимн слабым людям: «Дай Бог всем счастья и вечной жизни всем товарищам моим и всем людям кто тоскует и плачет и нелеп и временами слаб а вдруг как сочинит как поразит как схватит за сердце как исторгнет» (284). В «Слезах на цветах» в 1980-м Харитонов приравняет слабость к героизму: «Какой он герой слабости!» (305), «Вот какая слабость (геройская)» (307). И наконец, в тексте 1981 года «В холодном высшем смысле» Харитонов прямо назовет слабость – силой: «Слабость это сила тончайшая, недоступная, невидимая тупому глазу, победа всегда за ней» (328).

Мы как будто бы видим поступательное движение от слабости физической к слабости метафизической – к особой философии слабости: «Я хочу сказать, что только слабый, только тот кто боится физической боли и не бьет других, тот человек» (328). Однако в основе этого движения лежит вовсе не этика, но скорее гимнастика. Можно вспомнить, что Александр Румнев жаловался на излишнюю «зажатость» актера Харитонова[587]. Чтобы стать «героем» в театре или кино, Харитонов должен был снять этот «зажим» – должен был расслабиться. Так (в «свободном танце») слабость оказывалась не личной причудой, но профессиональной необходимостью, не недостатком, но преимуществом тела.

Спустя много лет идея слабости как «преимущества тела» будет проведена Харитоновым на совсем другом, куда более субверсивном материале; вот две цитаты, в которых «слабость» играет ключевую роль: «он так сожмется губы закусит больно больно я приостановлю потерпи потом все время будет туда хотеться ляг лягушечкой он ослабеет» (210), «Прямо дает ему гинекологические советы, достает ему лучший вазелин. Нет, мазь Гаммелиса; противовоспалительное и расслабляющее сфинктер» (309). Перед нами очередная – на этот раз шокирующая своим натурализмом – связка слабости и гомосексуальности; и теперь речь идет уже не об общем «пониженном тонусе» тела и не об эстетическом восхищении «героями слабости» – но о конкретном навыке расслабления конкретных мышц, являющемся условием успеха гомосексуального коитуса.

Таким образом, «слабость» оказывается и препятствием, и подспорьем; в харитоновских текстах она одновременно маркирует как условие возможности (ибо облегчает пенетрацию), так и условие невозможности (ибо затрудняет знакомство) однополой любви. Это даже не «помеха в самом предмете», на которую сетовал Харитонов в «Жизнеспособном младенце», – но место, где смысл постоянно размывается, оборачивается вокруг самого себя, становится собственной противоположностью. Говоря иначе, «слабость» функционирует почти точно так же, как знаменитый «гимен», описанный Жаком Деррида, – понятие, означающее и преграду для брака, и его осуществление, а следовательно – устранение любых различий: «Гимен, уничтожение различных терминов, слитность и смешение коитуса, брак, смешивается с тем, из чего он, как кажется, происходит, – с гименом как защитным экраном, ларцом девственности, девственной плевой, очень тонким и невидимым покрывалом, которое перед истерией сохраняется между внутренним и внешним женщины, следовательно, между желанием и выполнением»[588]. Подобно «гимену», слабость создает «различие без определимых полюсов, без независимых и необратимых терминов»[589], «иллюстрирует подвешивание различающихся терминов»[590] – а потому и в текстах Харитонова нужно искать вовсе не противостояние «слабости» и «силы», но лишь различные модуляции слабости.