Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 19)

Неожиданно то, что сила созданного к середине 1970-х образа используется Харитоновым отнюдь не для дальнейшего проникновения в «высшие сферы» московского общества. Скорее наоборот – именно в это время любимым занятием Харитонова становятся визиты на железнодорожные вокзалы Москвы ради знакомств с провинциальными (часто – деревенскими) мальчиками[311]. (И стоит отметить, что сама возможность подобных «вокзальных знакомств» отражает ряд масштабных социальных процессов, идущих в стране, – продолжающуюся урбанизацию СССР[312], получение крестьянами паспортов с 1974 года и широкое распространение «прописки по лимиту».)

Начавшись однажды, такие вылазки все сильнее пленяют Харитонова сочетанием «запретной страсти» и «живой жизни», приправленным вполне реальным риском привести в дом уголовника («кто его знает может быть правда убил там на стройке» [186]). Для соблазнения гостей Харитонов использует целый арсенал приемов, освоенный им за долгие годы вращения в артистических кругах: может представиться художником, рисующим обнаженную натуру («Он [Харитонов] неплохо рисовал и мог рисовать какого-нибудь пэтэушника, моряка или очередного визитера, а через некоторое время модель уже была готова „к употреблению“» [2: 163]), может предложить игру в боди-арт, восходящую к пикантным рассказам Румнева о нагих танцовщиках, чьи тела покрывали узорами художники-супрематисты[313] («Потом тот приведенный Валера разделся ради чего все и затевалось я нарисовал ему по груди и на животе два больших лица в поцелуе и дальше их продолжаю туда в плавки почти до него дошел» [256]), может завлекать музыкальными пластинками («И пластинку „Крестный отец“. Он очень ждал» [276]) и т. д. В конце концов, сама московская квартира функционирует как эффективный аппарат для соблазнения («Я сказал я возьму у тебя ты у меня, и он взял. Так, отплатить что ли за ночлег» [234]), и Харитонов регулярно мечтает встретить на вокзале «Кого-то победней понепрописанней» (254).

Соответственно, с какого-то момента и художественная проза Харитонова начинает наполняться провинциалами; в ней мало москвичей, зато очень много юных приезжих – из Набережных Челнов (186), Ижевска (288), Фастова (275), Калинина (76). Отношение Харитонова ко всем этим мальчикам – абсолютно потребительское; знакомство с любым из них – просто повод для секса и для написания очередного лирического фрагмента. В духе Бахтина можно было бы сказать, что автор Харитонов «эстетически завершает»[314] провинциальных героев, помещая их в свои тексты или рисуя их обнаженные тела. Но дело осложняется тем, что Харитонов знает: не так давно подобным «героем», эстетически завершаемым всемогущими московскими авторами, был и он сам. «Все литературные произведения, говоря на языке референции, в то же время посылают своего рода „боковое“ сообщение о процессе собственного формирования», – пишет Фредрик Джеймисон[315]. «Боковое сообщение» харитоновских текстов – воспевающих, согласно Гольдштейну, Москву, – заключается в том, что они созданы человеком, хотя и испытавшим мощнейшее влияние Столицы, но (именно поэтому) не желавшим приобретать столичную идентичность.

Харитонов приехал в Москву в возрасте семнадцати лет, что в конце 1950-х само по себе было значительным событием для любого провинциального советского юноши. Здесь же следует вспомнить тот факт, что первым опытом взаимодействия Харитонова со столицей оказался опыт прохождения приемной комиссии ВГИКа. И эта комиссия (учитывая, что абитуриент поступал на актерское отделение) оценивала вовсе не когнитивные способности, но тело Харитонова — сложение, осанку, фигуру, жест, тембр голоса, цвет глаз и волос, фотогеничность и умение двигаться. Много позднее Харитонов будет подробно описывать внешность тех или иных провинциальных мальчиков, которых он, ради сексуальной близости, приводит домой; однако сам взгляд на них, фиксируемый в художественных текстах, кажется позаимствованным у приемной комиссии ВГИКа 1958 года: «В нем не было ни одного изъяна, ни одной даже поры на носу, ни какой-нибудь ненужной нехорошей полубородавки, ни лопнувшего сосудика ни родинки не на месте, все было молодо гладко и сладко, все было божественно, как для кинофильма» (332). По сути, провинциальный герой этого отрывка функционирует как зеркало — он отражает испытующий взор, двадцать лет назад брошенный Столицей на самого Харитонова.

Понятие «рефлексии» приобретает здесь буквальное значение («отражение»); говоря о юных провинциалах, Харитонов всегда говорит о себе («„милый, милый мальчик“, „привязчивый и бедный“, как он писал про кого-то, а я подозреваю, что про самого себя», – проницательно отмечала Елена Гулыга[316]) – и знаковую стратегию такого, реагирующего на Столицу, говорения можно обозначить термином «провинцификация».

Приведем пока только один пример.

В зарисовке «Взятие Фастова» (из «Непьющего русского»), посвященной попытке соблазнения автором очередного приезжего мальчика, мы отмечаем странно «мерцающую» пунктуацию: знаки препинания то пропадают, то возвращаются снова. Но при внимательном рассмотрении в этом – казалось бы, совершенно «хаотическом» – «мерцании» обнаруживается довольно строгая логика – пунктуация исчезает лишь тогда, когда дело доходит до прямой речи провинциала: «И он шепнул большое спасибо» (276), «Он опять нечестно ответил не помню» (275), «Он честно сказал нет. Но, прибавил, бабушка говорила у нас в семье у всех поздно растет борода» (275). И поскольку обычная роль пунктуации состоит в том, чтобы облегчать воспроизведение записанной в виде текста речи, постольку мы можем уловить главный посыл Харитонова: намеренно отказываясь от помощи знаков препинания в моменты речи фастовского юноши, автор заставляет читателя непосредственно ощутить ту принципиальную сложность и тяжесть говорения, которую постоянно приходится преодолевать приехавшему в столицу провинциалу. И подобная ситуация, конечно, отсылает не столько к мимоезжему гостю, сколько к самому Харитонову – к его поэтическому молчанию первых трех лет учебы, к его страху перед кинокамерой, к его безмолвию танцора, жестко пестуемого Александром Румневым, но все равно получающего незначительные и второстепенные роли в спектаклях Эктемима.

Пожалуй, самым оригинальным в харитоновской стратегии «провинцификации» является рано пришедшее к автору понимание того, что она не может быть продемонстрирована прямо, но должна реализовываться посредством череды сбоев, заминок, запинок, пунктуационных, орфографических и стилистических ошибок – словом, через ряд миниатюрных отклонений от языковой нормы, устанавливаемой властью Столицы.

Сопротивление этой норме можно найти уже в первом произведении Харитонова, датированном 1962 годом: «В те дни на пляжу было мало народу. Это ужасно, когда говорят „на пляже“ – мне жаль покалеченное слово, хоть я и знаю, как жестоко умеют мстить здоровые суффиксы и корни за испорченные окончания» (339). В начале 1970-х, в стихотворении «Они мне дом, они мне деньги» из цикла «Вильбоа» дело уже не ограничится окончаниями; почти весь текст будет записан «неправильно»: «Папа ниразборчивый ну тожа хароший, ⁄ папа, бабусин сын, ягодку в саду сарвет ⁄ мне несет, сам поливал» (54^_55) Впрочем, здесь у «неправильности» есть внятная мотивировка: «ломать буду язык как бутта савсем маленький ⁄ плакать буду» (54). Нарушение орфографии связано с погружением автора в детские воспоминания («вначали все у тибя радишься все есть, ⁄ кагда забалеишь о тибе пазаботяца» [56]) – но как раз потому, что детство Харитонова прошло в Сибири, искаженная запись слов с самого начала оказывается сопряжена с темой советской провинции («мы с бабусей у бабы Вали в Сталински, ⁄ а мамачка с папай на Щитинкина в Новосибирски» [57]). В 1978 году, в «Романе в стихах» мы встречаем еще один фрагмент, записанный с намеренными нарушениями орфографии – и фрагмент этот посвящен приезду в Москву новосибирского знакомого Харитонова, Алексея Дериева: «Лёша вытеснил Алёшу / он приехал добрый дорогой ⁄ он освоился у миня ⁄ палюбил большы всех всей душой ⁄ и аставил мне васпаминание ⁄ а бальшой иво любви ка мне» (138); очевидно, к этому моменту коннотации «детские» полностью вытеснены коннотациями «провинциальными».

При этом сама идея вводить «провинцию» в текст с помощью ошибок не является просто придуманной; как всегда у Харитонова, она имеет хорошо прослеживаемую связь с некоей социальной и даже телесной реальностью. Человеком, персонифицирующим для Харитонова «провинциальное», был его друг, товарищ со школьных лет («Не зря я знаю Ваню с первого (со второго) класса» [189]) и оригинальный поэт Иван Овчинников.

По сравнению с Харитоновыми Овчинниковы жили очень скромно; в Новосибирск они переехали в 1948 году из глухой алтайской деревни, стоявшей на берегу Телецкого озера, – мать и шестеро детей (Иван – младший); глава семьи погиб на фронте[317]. В детстве Иван донашивает за Евгением «вельветки»[318], в 1957 году (Харитонов как раз собирается ехать во ВГИК) начинает работать на заводе «Коминтерн», в 1961-м – уходит в армию[319]. Харитонов считает друга «гениальным» поэтом[320], абсолютно доверяет его литературному слуху[321] – ис сочувствием относится к вольному образу жизни, который ведет в 1970-е годы Овчинников, легко перемещающийся по городам и обрастающий многочисленными знакомствами: «Ваня нигде не живешь» (189), «Ваня расселился по всей Москве» (160), «Уж 30 лет Ваня работает странником» (284). «Ваня <…> в зрелости, презирая всех нас, работавших, сам нищенствовал, но нигде не работал, не учился, не жил, не служил, не имел ни дома, ни семьи, а побирался по друзьям, но был свободен, как птица, а Бог кормил его как своих птах», – пишет Елена Гулыга[322]. Фигура Овчинникова становится в прозе Харитонова своего рода символом той «ненормативности» (а значит, независимости), которой способна обладать только провинция; «ненормативности» в том числе телесной: «А ТЫ ЗАМЕТИЛ говорит <…> КАК ТЫ КРАСИВО ЕШЬ Я ЕМ ПО ДЕРЕВЕНСКИ ГУБАМИ ЗАХВАТЫВАЮ А ТЫ КАК КНЯЗЬ ЗУБАМИ БЕРЕШЬ» (198). Влияние Овчинникова, подаваемый им пример удивительной свободы от нормы настойчиво подталкивают Харитонова к дальнейшему насыщению своих произведений ошибками – уже без всяких мотивировок; в текстах «великого пятичастия» появляются «Щас» (272), «Што?» (231), «пчаму» (239), «женшыны» (274), «маляцёк» (212), «коньчить» (211), «Арцитска Пёцкая» (236), «Бляць» (239), «мущина» (309), «люпоф» (241), «панцырь» (304), «Хлистось» (247), «можбыть» (241), «спомнил!» (247), «халёсий» (254), «закрыть глаза от щастя» (251), «я вс любю» (235), «ехаць» (242), «ЖиЗ Ь полна неожидоноЗ Ь» (217), «Пливетствую» (162), «инцересному» (278), «Стдашно» (321), «фламастером» (321), «Ишчо» (321).