Алексей Колмогоров – Сахар (страница 74)

– «Монсеньор! Смиренно просить Вас о помощи побудили меня крайние затруднения, разрешить которые без Вашего благословенного участия не представляется возможным. Бог свидетель, я не смела бы беспокоить Вас, если бы речь не шла о чести и благополучии моего дорогого отца и всей нашей семьи. Как известно Вашему Высокопреосвященству, мой муж владеет плантацией на Кубе и мой отец дон Матео граф де Эспиноса-и-Вальдес, также хорошо знакомый вам, посетил меня в нашем поместье. Это, без сомнения, радостное для меня событие омрачилось несчастьем, рассказывать о котором мне, женщине благовоспитанной и богобоязненной, стоит огромного труда и насилия над моей природной скромностью. Даже не знаю, как начать, и все же приступаю к изложению существа дела, ибо к этому принуждает меня дочерний долг…»

Дон Матео слушал внимательно, даже, можно сказать, затаив дыхание.

Инес читала:

– «Полагаю, после пасторского служения на Кубе Вашему Высокопреосвященству хорошо известно, сколь коварен этот черный народ, что и народом-то называется лишь по недоразумению. Эти бестии только притворяются, что принимают Господа нашего Христа, а сами продолжают поклоняться своим богомерзким идолам, предаются сатанинским обрядам, разнузданным оргиям и самому черному колдовству. Одна такая бестия, черная рабыня с нашей гасиенды – о, Господи, дай мне силы – приворожила, околдовала моего бедного отца. Вам известно его доброе сердце и легкий нрав, но также Вы знаете, что отец бывает иногда легкомыслен и подвержен страстям не самым праведным. И он попал в сети черной ведьмы. Она опоила его дьявольским зельем, околдовала, приворожила сатанинскими своими заклятиями. И непотребство это зашло уже так далеко, что мой бедный отец купил ведьму у моего мужа, намеревается привезти ее в Испанию и поселить в одном из наших поместий. Никакие мои доводы, увещевания, мольбы не возымели действия и не образумили дона Матео, одурманенного и обуянного нечестивой страстью…»

Дочь подняла глаза от бумаги и посмотрела на отца, неподвижного в кресле. Они мерились бесстрастными взглядами при неподвижных лицах.

Инес продолжила:

– «Нужно ли говорить, сколь пагубно этот безумный поступок может отразиться на репутации дона Матео и всей нашей семьи. Само пребывание этой ведьмы, этого сатанинского отродья в Испании и в пределах наших семейных владений есть оскорбление Веры Христовой.

Ваше Высокопреосвященство! Взываю к доброму сердцу Вашему и христианскому великодушию! Мне известно, сколь уважаемы Вы в кругах отцов Святой Инквизиции. Прошу Вас употребить все Ваше влияние к тому, чтобы по прибытии этой ведьмы на испанскую землю Святая Инквизиция учинила бы самое тщательное и строгое дознание о связях ее с дьяволом и сатанинских практиках, приведших к душевной болезни и помутнению разума моего отца дона Матео графа де Эспиноса-и-Вальдес. Лишь в заботе о нем и о его душе уповаю на Ваше благословенное участие и на справедливый суд Святой Инквизиции. Преклоняю колени и целую руку Вашего Высокопреосвященства, всегда Ваша душой и сердцем Инес Фернанда Рива Агуэро де Эспиноса-и-Вальдес.

Ноября пятнадцатого, 1740 года. Гавана».

Инес сложила лист бумаги вдвое и посмотрела на отца, приподняв уголки губ в усмешке, едва различимой и оттого убийственной. Дон Матео встал с кресла, деревянным размеренным шагом проследовал к дочери, выдернул бумагу у нее из рук и разорвал.

– Это копия, – сказала Инес.

– Ты что, отправила это? – прошелестел дон Матео, внезапно лишившись голоса.

– Пока только в Гавану. Мой человек с этим письмом ждет там сигнала. Если ты возьмешь эту суку с собой, он получит от меня известие и ближайшим кораблем отправится с письмом в Малагу к монсеньору Гаспару. И если мой человек через неделю не получит от меня известия, то есть если ты меня посадишь под замок, он все равно ближайшим кораблем…

Ее прервала увесистая пощечина. Но она не отвела взгляда от бледного перекошенного лица напротив.

– Убей свою дочь ради рабыни! Убей! По-другому она тебе не достанется!

– Я могу пустить тебя по миру…

Они дышали друг другу в лица.

– Давай, выкинь на улицу своих внуков, чтобы трахать вонючую негру!

– Не смей! Не смей! – Дон Матео не мог выговорить ничего больше.

– Если увезешь ее, ты мне не отец! Убирайся из моего дома!

– Это уже не твой дом!

– Я лучше пойду на панель, чем выпущу ее отсюда! Давай, выкинь дочь на панель!

Сила этой ненависти, бешеной, дикой, вытолкнула, вышвырнула дона Матео из комнаты и из дома. Он сел на лошадь и ездил по полям до темноты. Прощался с мечтой. Дочь разбила ее одним точным, сокрушительным ударом. На слухи, сплетни, мнение света дону Матео было плевать, как и на отношение жены. Но инквизиция… Конечно, ему самому этот донос ничем не грозил. Никто не станет судить высокородного дона за связь с рабыней, даже будь она на самом деле ведьмой, – не те времена. А вот для рабыни обвинение в колдовстве – это конец. На следствии ей вырвут ногти, ноздри, вывернут суставы на дыбе, и это так, для начала. А кончится тем, что ее сожгут или утопят. И ничем дон Матео несчастной не поможет. Святая инквизиция ангельски неподкупна, божественно беспристрастна и дьявольски проницательна: ни одна ведьма не способна скрыть свою сатанинскую сущность после примерки «испанского сапожка».

Алиока ничего не знала о битвах за ее судьбу. После того разговора с доном Матео она так и сидела в дальней конюшне. Дни проходили в играх с детьми, запертыми с ней, и в мечтах о море, что ожидало ее впереди, восторгало и пугало. Она все пыталась представить себе бесконечность воды. Получалось не очень, до сих пор она видела только ручей шириной в пять шагов. Вообразить себе Испанию она даже не пробовала. Хорошо было мечтать и не работать, не делать ничего совершенно, и валяться в соломе с мальчишками, и ждать невероятной и волнующей перемены участи. О них словно забыли, хотя кормили исправно. Ее Антонио не пришел и не звал к себе, и ее Матео не приходил и, кажется, не вспоминал о ней. Но это ее не беспокоило. Не забыл. Она уже хорошо знала свою силу и, хотя тогда в зале не поднимала глаз от пола, сразу поняла – сеньор попался. Ее Матео. Он мог бы овладеть ею сразу, в любом месте в любое время, когда ему заблагорассудится, но не делал этого. Он хранил свою мечту до особенной, счастливой минуты. Хорошо быть чьей-то мечтой.

А как же ее Антонио? Она его еще помнила, но привычка не думать о том, что от нее не зависит – а ничто на свете от нее не зависело совершенно, – приучила ее принимать любое положение как абсолютную данность. Антонио не приходит, значит, нет больше Антонио.

Когда дворня донесла Алиоке, что дон Матео собирается в дорогу, она обрадовалась – наконец-то их позовут, но всё не звали. Сборы шли три дня, а на четвертый она увидела через щель в стене конюшни, как со двора выезжает вереница повозок и кавалькада всадников. Долго смотрела сухими глазами на облако пыли, тающее. Вот и Матео нет – значит, нет…

Завершив финансовые формальности, дон Матео отчалил в Испанию. В море он затосковал, запил и умер. Сгорел в три дня. Корабельный лекарь поставил обычный в таких случаях диагноз: скоротечная горячка. Как раз подходили к Канарам и похоронили графа де Эспиноса-и-Вальдес на острове Гран-Канария.

Инес сразу выгнала управляющего, а домашних рабов, свидетелей ее позора, отправила в поля.

Дон Матео не собирался отстранять Антонио от дел, лишь дал понять, что последнее слово теперь за Инес. Этого было достаточно, чтобы Антонио потерял всякий интерес к управлению хозяйством. После продажи домов в Гаване и Тринидаде деться ему было некуда. Целыми днями он сидел на террасе с той стороны дома, где за полями синели горы, и стоически напивался. Это было то самое место, где раньше коротала время Инес. Теперь Антонио стал пленником в собственном доме. Приказал поставить на террасе кровать: не мог без Алиоки ночевать в своей спальне. Так он протянул пару месяцев, не просыхая. На его счастье, объявили большую охоту на симарронов, собирался отряд добровольцев. Антонио примкнул к нему со своими собаками и надсмотрщиками. Предстояло найти в горах и сжечь тайную деревню беглых.

Алиока рубила тростник, когда на дороге показалось облако пыли. Еще лиц было не разглядеть, а она уже узнала Антонио среди всадников. Узнали и другие рубщики, разогнули спины, опустили мачете. И надсмотрщики не били их и не погоняли. Никто не хотел пропустить финала мелодрамы. Приближались всадники, храпели кони, лаяли собаки на сворах, и Алиока стояла под взглядами рабов и надсмотрщиков. Сцена была готова, зрители замерли в ожидании драматической развязки.

Они не виделись больше двух месяцев, с тех пор как сеньора выслала Алиоку из дома. Не было ни последней ночи, ни прощальных слов. И даже издалека они не видели друг друга в тот несчастный день: Антонио уезжал в Тринидад, а когда вернулся, уже не застал ее у столба, где она получила двадцать плетей. И после не искал встречи с ней. Тайные свидания с рабыней в кустах – это было не для него. Их история закончилась, как только он перестал быть самовластным хозяином, а она – его домашней наложницей.

Алиока ничего не ждала, просто стояла. А чего ждали зрители? Неужели думали, сеньор махнет рукой или кивнет своей бывшей фаворитке? Мог бы он хотя бы посмотреть в ее сторону? Нет. И все участники сцены знали – это невозможно. Нигде на всем этом необъятном пространстве, от Вирджинии до Мексики и от Кубы до Бразилии, – во всем этом проклятом Новом Свете, где среди сахарных полей белые властители тайно поклонялись своим черным рабыням, это не было возможно. Он проехал мимо, не повернув головы…