Алексей Колмогоров – Сахар (страница 64)
– Справедливый? Он что, судья?
– В своем роде.
– Нас будут судить?
– Говорить буду я. Если тебя спросят, отвечай как есть, только правду.
Точно как на суде, подумал Диего равнодушно.
Наконец в доме раздались аплодисменты, и тень мальчика, несущего перед собой несоразмерную с ним дивную виолончель, скользнула мимо и скрылась в лабиринте хозяйственных построек. Куда потащил? Задушит ее там, голую, и спрячет труп. А в доме грянул долгожданный шансон, и гости загалдели радостно, освобожденные от классики.
Пришел хозяин – бык как бык, крупный, жирный, с большой, под ноль остриженной головой и круглым мясистым лицом. Рубашка черная стильная, золотой цепак на шее, итальянские туфли из дорогой кожи – в общем, всё путем, но глаза внимательные.
– Как батя? – спросил Милку.
– Хорошо, наверно…
– Он знает, что ты здесь?
– Нет… Это Диего. Он прыгнул с парохода.
Папа посмотрел на парня с детским изумлением:
– Так это ты сиганул с «Шаляпина»?
Конечно, Папа был в курсе всего, что происходило в городе.
– Я.
– Вот же ж мать твою! Кубинец?
– Кубинец.
– Охренеть!
Папа разглядывал Диего.
– Из-за нее?
– Из-за нее.
Папа кивнул, признавая, что это нормально – прыгнуть с парохода, нарушить государственную границу и присягу, предать семью и родину из-за нее, из-за Милки. И всякому это должно быть понятно.
– И шо вы себе думаете?
– Я прошу вас, помогите, – заторопилась Милка. – Нам нужны документы и сесть на какой-нибудь пароход до Стамбула. Папа заплатит.
Диего посмотрел на Милку. Оказывается, она все спланировала.
– И шо вы там будете делать, в том Стамбуле? – без эмоций поинтересовался Папа.
– Не знаю, – сказала Милка с некоторым даже вызовом. – А куда нам деться?
– Это точно. Деться вам некуда. А с чего ты думаешь, шо папа твой заплатит?
– Вы ему предъявите, он и заплатит.
– А мне-то зачем этот гимор? – Папа не раздражался, просто выяснял.
– Нам… мне больше некуда пойти. Вы всё можете. Помогите.
– Шоб я у своего компаньона дочку умыкнул и за его же бабки в стамбульский бордель сплавил? – Он просто рассматривал варианты.
– Почему в бордель?
– Потому шо ты там и окажешься.
– Можно другой вариант. Похищение. Скажите папе, что вы меня похитили. Назначьте выкуп. У него есть деньги. Нам не много надо, а вам – весь навар.
Диего не верил своим ушам.
– Ты умная девочка, – сказал Папа, – шо ж ты с такой дуростью ко мне пришла?
Милка поджала губы.
– А я тебе скажу, шо ты пришла. Ты знаешь уже, шо красивым девочкам можно все. Ты думала, вот я приду, и Папа глянет на меня, такую шикарную, и все мне даст просто за красивые глаза. И я тебе скажу, шо ты почти угадала. Если бы твой батя не был бы моим компаньоном, так мы бы стрясли с него бабки заради вашей красивой романтики. Но за шо ж мне наказывать твоего батю? Это не по-людски. Я так не делаю.
– Сделайте что-нибудь! Его же посадят!
Милка заплакала. Диего не знал, чем ее утешить, и молча сидел, как дурак. Папа сказал:
– Ну, посадят – не расстреляют же. Вы шо ж думаете, шо Папа загасит международный скандал? Отмажет нарушителя границы? Вы таки хорошо за меня думаете. Мой совет – сдайся. Повинись. Покажи им Милку, они сразу всё поймут, тоже ж люди.
В камере следственного изолятора Диего навещали следователи МВД и КГБ, представитель кубинского консульства из Москвы. Охранники души в арестанте не чаяли. Тайком даже приводили своих родственников и друзей показать парня, прыгнувшего с парохода ради одесситки. Решение о его депортации на родину приняли сразу, но допросы, проверки длились еще месяц. Нужно же было разобраться, когда его завербовало ЦРУ, какое задание он должен был выполнить на территории СССР во время своей учебы в военно-медицинской академии. И не потому ли он прыгнул, что так и не успел в отведенное ему время выполнить это самое задание. Конечно, эти версии рассыпались, да никто и не верил в них, даже сами следователи, но они должны были предполагать худшее. В конце концов следствие остановилось на самом очевидном мотиве: молодой человек не хотел расставаться с девушкой. Интересно, как следователи сформулировали этот мотив в материалах дела? Этого Диего не дано было узнать.
Он сдался утром следующего дня после визита к Папе. Переночевали они с Милкой в какой-то пустой квартире, куда их Папа отправил. Милке разрешили посетить его в КПЗ только один раз, да и то в результате совместных усилий Папы и отца, главного технолога Одесского завода шампанских вин. Когда Милка пришла, они немного поговорили ни о чем – о питании, самочувствии – и Диего сказал ей, что женат. Она закричала. Он испугался, бормотал, что все образуется, что он разведется, вернется. Она только кричала, без слез и без слов. Перед самой депортацией на Кубу охранники передали Диего записку. Милка писала, что прощает, любит и ждет, когда он вернется за ней. И будет ждать, сколько потребуется, только не всю жизнь. «Пожалуйста – не всю жизнь…»
6
Гершвин дернулся и вскинул пистолет, когда полковник приложил ладонь к его лбу.
– Тихо-тихо. У тебя жар. – Полковник отдернул руку и отступил на шаг.
Гершвин сидел на диване, откинувшись на спинку, и, кажется, был на грани обморока.
– Так уколи мне что-нибудь! У тебя же осталось что-то бодрящее с прошлого раза!
– Уколоть можно, но это не поможет. Тебе нужно отлежаться хотя бы пару дней.
– Хватит! Уколи, и я поеду… Есть у тебя что-нибудь?
– Я посмотрю. – Но полковник не двинулся с места.
Он стоял и смотрел, как у Гершвина слипаются глаза. Как он борется со сном, больше похожим на обморок. Гершвин понимал – этот его папа ждет, когда он потеряет сознание. Выстрелить в него сейчас, пока еще слушается палец на спуске… Папа…
Его настоящий отец, Папа-Гершович, серьезный бандит не только по критериям Молдаванки, но и в масштабах всей Одессы, пенсионеров, инвалидов и сирот не обижал. Жертвовал на храмы и детские дома. Справедливый человек – говорили о нем даже те, кого он выставил на бабки или на кого наехал, потому что наезжал он по понятиям, не беспредельничал. Он вырастил Гершвина и воспитал мужчиной. Конечно, он знал, что ребенок не его, но ни словом, ни намеком никогда не показал этого сыну. И, учитывая его род занятий и статус в криминальном сообществе, можно сказать, Папа совершил настоящий подвиг любви.
И все же Гершвин чувствовал тонкую пленку отчуждения, разделявшую их и перераставшую иногда в глухую стену. Теперь он знал – просто они не были родными. Неужели кровь так важна? Этот новый единокровный папа роднее папы взрастившего? Вот уж нет…
Начинал Папа-Гершович цеховиком еще при советской власти и к перестройке сколотил капитал, собрал свою первую бригаду. Гершвин родился в восемьдесят седьмом, как раз в период расцвета криминальной карьеры Папы-Гершовича. Как ни странно, в девяностых дела у него пошли хуже. Теснили конкуренты, новое поколение – волки. Женитьба на Милке тоже не способствовала его авторитету. Все же помнили, ради кого чокнутый кубинец прыгнул с парохода. Подобрал Папа бабу за иностранцем – не по понятиям. Да еще пацан родился – Папа говорит, что от него, а на самом деле – темная история. Пока Папа в силе был, любой рот мог заткнуть, а потом оборзели шавки. Когда дела пошли плохо, он пил, ругался с женой. Тогда-то Гера и услышал первый раз про кубинскую шлюху…
Папу взрывали, стреляли в него, но всё мимо. В конце концов его подставили, и он сел. Дом, деньги, бизнес конфисковали. Кое-что удалось спасти, и Людмила Сергеевна купила хибарку на Молдаванке. Через восемь лет Папа вышел, но, несмотря на старые связи и авторитет, подняться в Одессе уже не смог. Жизнь на Украине становилась все причудливей, и Папа-Гершович решил доживать свой век за океаном. Так всей семьей они оказались в Нью-Йорке благодаря еврейским корням Гершовича. Припрятанных перед посадкой офшорных денег хватило, чтобы купить квартиру в Бруклине и отдать семнадцатилетнего Геру в престижный колледж. Но ему там не понравилось.
Гершвин возненавидел и колледж, и Нью-Йорк. Провинциальность, убожество американского образования, когда на втором курсе колледжа он проходил материал уровня седьмого класса его одесской гимназии, – все это раздражало. Тупые его сверстники не читали ни Хемингуэя, ни Марка Твена, а о Фениморе Купере и не слыхали. И понятия не имели о великом американском композиторе Джордже Гершвине. Юмора его они не понимали, зато их смешил его акцент. В гимназии он учил французский, а тут пришлось налечь на английский. Скоро он бегло болтал на молодежном сленге, но акцент, конечно, оставался. «Русского дебила» даже пытались буллить, но он пресек это быстро и жестоко. Друзей от этого у него не прибавилось.
А их игры! То, что они называли футболом, походило скорее на драку байкеров в мотоциклетных шлемах, а в нормальный футбол они не играли. А этот их бейсбол…
Но главное разочарование – девушки. Американки Гершвину не просто не нравились, они его бесили – с их яростным феминизмом и местечковым чванством.
Какое будущее ожидало его даже с местным дипломом? На Уолл-стрит его вряд ли пригласят. Водить такси? Открыть закусочную и прогореть через полгода? Податься в бандиты на Брайтоне? Но если уж на то пошло – бандитом в Одессе у него было бы больше перспектив. Так он думал на третьем году жизни в Нью-Йорке и додумался до немыслимого – плюнуть на всю ту Америку. Когда он объявил родителям, что возвращается в Одессу, мама, конечно, расплакалась, а отец поддержал, он сам сразу невзлюбил этот проклятый Новый Свет. И мама смирилась. Она тоже скучала по Одессе, но им с отцом уже поздно было метаться.