Алексей Колмогоров – Сахар (страница 63)
– У них же автоматы. Они будут стрелять.
– Не будут. Я выйду без оружия, с поднятыми руками…
– Нет! Тебя посадят!
– Конечно посадят.
– Что же делать?
Диего пожал плечами:
– Ничего. Я сделал глупость.
– Ты жалеешь?
– Жалею только о том, что втянул тебя в это.
Он встал.
– Я пойду. Дождись темноты – меня уже увезут – и иди к бабушке. Скажешь потом всем, что я пришел туда сам, а ты просто была у бабушки и ничего не знала. А потом… потом просто ушла погулять. Не вместе со мной, одна…
Милка цепко держала за его руку.
– Нет! Пойдем ночью вместе. Поедем в Одессу.
– И что там?
– …Там есть один человек. Он нам поможет.
– Какой человек?
– Один бандит. Папин друг.
– Чем поможет?
– Он может всё. Поможет уехать за границу.
– Откуда ты знаешь?
– Все знают, что он бандит. Мы с папой и мамой ездили к нему в гости.
– К бандиту с папой и мамой?
– Это нормально. У папы с ним дела.
– Он сдаст нас милиции.
– Не сдаст. Бандиту западло.
– Что?
– Нельзя бандиту сдавать кого-то ментам. Авторитет потеряет.
Бандит так бандит, подумал Диего. Уехать за границу – в это он не верил. Но пусть у Милки будет надежда. Еще несколько часов вместе…
Они лежали на теплой земле, обнявшись, беглецы, отъединенные от остального мира полем, как ничейной землей. Опять поле, думал Диего, слушая знакомый с детства шорох над головой. Это наваждение или проклятие – поле, бабушка и кто-то умер на этом поле. Уехал на другой конец света – и все равно попал на поле с мертвецом. Прыгнул с парохода – и упал на поле. Нет, к черту! Ничего в этом нет! Где угодно есть какое-нибудь поле. И возле какого угодно поля всегда найдется какая-нибудь бабушка. И за сотни тысяч лет человеческой жизни на планете Земля кто-нибудь в любом случае умер на каком угодно поле. Вся Земля – поле с мертвецами…
Милка пошевелилась, всхлипнула, будто застонала.
– Что? – Диего крепче прижал ее к себе.
– Бабушка… Она нас выдала…
– А что ей было делать? Она испугалась за тебя. Она же не знала, а тут ей сказали, что я дезертир…
– Все равно предала.
– Ну зачем так? Это же ради нас, чтобы мы не наделали еще глупостей.
– Может, она и солдата своего выдала? – ужаснулась Милка.
– Нет! С чего ты взяла?
– Она просто так рассказывает, что он сам сдался, а на самом деле… Она шла по улице, а тут патруль немецкий. На мотоциклах. И собаки у них. Хенде хох! Аусвайс! Есть в деревне партизаны? Дезертиры? Она испугалась…
Милка вещала, будто в трансе. И Диего тоже отчетливо видел эту картину, хорошо знакомую ему по советским фильмам. Слякотная весна. Дождь. Пустынная улица, разъезженная танковыми гусеницами. Солдаты в касках, в прорезиненных плащах, на заляпанных грязью мотоциклах. Собаки бешеные рвутся. Аусвайс, папире. Почему не в Германии? Где освобождение от мобилизации?
– Она испугалась, что ее отправят в Германию, и выдала дезертира. Откупилась… – говорила Милка.
– Перестань! Зачем ты придумываешь? Он сам вышел, чтобы спасти ее. Он был смелее меня…
– Нет! – теперь взвилась Милка. – Ты не струсил! Это же я тебя не пустила!
– И она его не пускала. Говорила, не ходи, вдруг они нас не найдут. Но он пошел, смелый румынский солдат Ионэл.
– Ты тоже смелый. Ты прыгнул с парохода.
Уснули – уговаривая убаюкались. Проснулись от лая собак.
– Тут у всех собаки, – сказала Милка испуганно.
– Нет, это другие…
И уже неслись сломя голову от настигающего лая.
Внезапно кончилась кукуруза и распахнулся простор лимана с закатной дорожкой, и они покатились вниз по глинистому склону к зарослям у воды.
– В воду! Собаки идут по запаху!
Бежали по мелководью, скрываясь за кустарником. Когда на склоне замелькали зеленые фуражки, сидели в воде по горло за стеной камыша.
– Может, спустить собак, товарищ лейтенант?
– Отставить! Ты охренел, Пилипчук? Это же просто пацан и девчонка!
– Я же так, на всякий случай…
Пограничники ушли дальше по берегу. Стемнело. Беглецы, голые, сидели под ивами. Одежда сушилась на ветках горячим степным ветром.
– Симарронес, – сказал Диего. – Мы с тобой – симарронес.
– Что это?
– Так у нас называли беглых рабов.
– Мы не рабы.
– Мы беглые.
Когда около полуночи они добрались до высокого забора с мощными крепостными воротами, услышали там за забором виолончель. Ночь, собаки лают, деревенский дом, и виолончель плачет. Этому дому больше подошел бы душевный шансон.
Последовали переговоры с привратником. Милке пришлось раз пятнадцать рассказать, что она та самая дочь главного технолога Одесского завода шампанских вин, что бывала здесь в гостях с папой и мамой и теперь пришла повидать хозяина. А по какой причине такая срочность среди ночи – это она объяснит только самому. Наконец пришел хозяин. Посмотрел на Милку через амбразуру и велел открыть ворота. Внутри гостей обступили и обнюхали три гигантские кавказские овчарки и обыскали два крепких парня в трениках.
Их посадили в садовой беседке среди грядок с помидорами. Накачанный паренек в майке и тренировочных штанах застыл мускулистым монументом на дорожке к дому, где всё страдала виолончель, терзаемая начинающим палачом. Перед гостями музицировал двенадцатилетний сын хозяина.
– Кто этот хозяин? – поинтересовался Диего, с момента их прибытия в Одессу полностью отдавшийся руководству Милки.
– Это Папа – так его все зовут. Авторитет. Говорят – справедливый.