Алексей Колмогоров – Сахар (страница 61)

Диего крепился, держался, бежал и прятался от дружеских компаний, праздников, дней рождений. Сторонился студенческих вечеринок и – боже упаси! – танцев. Уклонялся от совместных мероприятий со студентами других вузов, где могли участвовать девушки. Прятался от посиделок у костра в стройотрядах. Он отгораживался от буйства девушек в цвету и думал только об Элене, хранил ее образ. И это на самом деле не стоило ему никаких усилий, напротив, вспоминая голос, походку, тело, он грезил ею, изнывал и жаждал ее. И каждый год, приезжая на каникулы, он удивлялся ее новой, расцветающей и зреющей красоте и будто заново влюблялся.

Из Ленинграда в Одессу Диего поехал, как раз чтобы избежать выпускного бала и последующих блужданий по бессонным набережным и всех этих девушек белых ночей, ловушек для временно одинокого сердца, расставленных гранитным пепельно-дымчатым городом. Думал, в общаге Одесского артиллерийского училища он тихо пересидит оставшийся до отъезда месяц. Как он ошибся!

Можно прятаться, обороняться, окружить себя стеной, рвом с ловушками, минным полем; на улице не поднимать глаз от асфальта, не ходить на вечеринки, карнавалы и демонстрации. Но рано или поздно с разбега, с размаху, с разгона все равно неизбежно, непреодолимо, необратимо влетаешь, врезаешься с треском, с грохотом, с реактивным залпом сверхзвукового перехода – хрясь!!! Будто с поездом столкнулся; нет, будто поезд сшиб тебя на скорости триста километров – хрясь!!! И ты летишь высоко, долго, бесконечно, кувырком, размахивая переломанными конечностями и думая отшибленным мозгом: опять! Нет, не может быть! Ведь все известно наперед – как это все начнется, как это все будет. И все это уже было…

Нет! Ничего не было никогда! Все, что было, все отбито, улетело, сгорело! Есть только сейчас, и есть она, только та, что сейчас!

Сразу больно! Так больно! Потому что ты еще любишь ту, что любил вчера, но уже улетаешь, отрываешь душу с мясом. И вдруг боль стихает – и блаженство, тихое счастье, и полет. И ты паришь, изломанный, невесомый, оторванный, как сухой лист платана. И думаешь в который раз: ну почему? Зачем опять? Но это уже слабая дрожь сопротивления, бледная тень тоскливого здравомыслия…

Диего врезался, втрескался в Милку тут же, как только увидел. Ему еще никто не сказал этого слова – «обожествление», и когда он шел рядом с ней по Французскому бульвару, оглушенный и немой, он все же фиксировал как врач свои ощущения и поставил себе диагноз – солнечный удар. Да, по всем симптомам: слабость, учащенное дыхание и пульс, сухость во рту, и коленки подгибаются…

Диего не мог привести Милку в казарму, и она не могла привести его в общагу, в комнату, которую делила с подругой. К тому же не хотела светиться на вахте с иностранцем. Поэтому любовью они занимались на «склонах» – так назывались, собственно, склоны, поло́го спускавшиеся от Французского бульвара к пляжам «Отрада» и «Ланжерон». Склоны поросли бурьяном и кривыми деревцами, прорезались паутиной тропинок и каскадами полуразрушенных лестниц. Там, в бурьяне, они и любили друг друга под акациями.

Время истекало, а он никак не мог сказать ей, что в Гаване его ждет другая. Конечно, он должен был признаться и хотел этого всей душой, но не мог и чувствовал, что сам истекает вместе с часами и минутами рядом с ней. Он хотел сказать ей, что никто ему не нужен, кроме нее, и, когда их время истечет, в тот миг кончится и его жизнь, потому что сделать он все равно ничего не может. И это была бы самая большая и самая истинная правда на свете, и в то же время он знал, что это ложь. Он просто сядет на пароход…

И вот Морвокзал. Прощание у таможни. Неизменный «Федор Шаляпин» за фасадным стеклом, как декорация американского блокбастера. Она – беззащитность во всем: в неузнаваемо жалкой улыбке, в голосе, в глазах и даже в волосах. Горячая сухая кожа – он взял ее за руку. Косые взгляды таможенников и пограничников.

– Ты не думай, – говорила она, – я подожду, сколько нужно…

Время истекало. Молчание снова сковало его, как в час их первого поцелуя, но теперь это было удушающее безмолвие кошмара. Просто пройти с чемоданом за черту, куда ее не пустят…

– Я подожду, – повторила она, – хоть год, хоть два… хоть всю жизнь…

И тут же затараторила испуганно:

– Ой, нет! Всю жизнь – это долго! Долго! Я не могу всю жизнь! Реши все скорее, а я дождусь, но чтобы у нас еще осталось время…

Он обнял ее коротко и неловко под взглядами кубинской группы, уже топтавшейся по ту сторону. И старший группы уже метался там и подавал панические знаки.

Диего с палубы смотрел на дрейфующую за горизонт Одессу. Вот по правому борту уже тянулся пляж «Каролино-Бугаза» с дачками по склону – километра полтора до берега.

Ребята гомонили, кричали на палубе по-испански, возбужденные, радостные. Не особо таясь, передавали по кругу бутылку портвейна…

Он так и не сказал ей, и она не узнает. И будет ждать всю жизнь.

Диего влез на фальшборт, глубоко вдохнул и полетел в бурлящую у борта воду.

4

Полковник достал из шкафа бутылку рома и два стакана.

– Напоить меня хочешь? – усмехнулся Гера.

Полковник пожал плечами и налил только себе. Он действительно надеялся, что Геру потянет в сон после рома.

– Сейчас мы пойдем к ней, я буду говорить, а ты – переводить, – сказал Гера. – Только переводить. Никакой отсебятины. Учти, я знаю много испанских слов, и многие французские слова похожи на испанские, и я пойму, если будешь переводить что-нибудь не то.

Они вошли в кладовку. Гера сел на пол напротив Клаудии с пистолетом в руке. Полковник остался стоять в дверном проеме. Клаудия переводила встревоженный взгляд с одного на другого.

– Ты поедешь со мной, и мы будем счастливы, – сказал Гера по-русски. – Потому что мы уже были счастливы.

Полковник переводил на испанский.

– Я не знаю тебя, – сказала Клаудия. – И знать не хочу.

– Ты хорошо меня знаешь. И я тебя знаю. У тебя под левой грудью родинка и шрам на левом плече.

– Ох, чтоб вас обоих, – скривилась Клаудия.

Гера не понял, к чему это. Гнул свое.

– Ты поедешь со мной…

– Куда? – оборвала его Клаудия.

– Туда, куда я тебя повезу, – отчеканил Гера.

– Да пошел ты! Ты сейчас поедешь и развяжешь Марио. Сейчас же!

– Закрой рот, сука! Закрой свой поганый рот! – взвился Гера. – Ты поедешь со мной, хоть в наручниках, хоть в наморднике, хоть в чемодане упакованная! Ты не знаешь, что я сделал ради тебя!

Он подождал, пока полковник переводил, и продолжил на той же ноте:

– Ты не помнишь, что у нас было? Ничего, вспомнишь! А не вспомнишь, так мы начнем сначала, и все у нас будет, как было. Ты поймешь, что я тебе нужен, потому что ты для меня всё, всё, всё…

Полковник так и перевел три раза «всё».

– Козел, ты для меня никто и останешься никем, – отрезала Клаудия.

Полковник перевел.

Гера помолчал минуту и сказал взвешенно и твердо:

– Когда поедем, через пару часов я позвоню в полицию и сообщу, где джип со связанным парнем. Но это если ты будешь хорошо себя вести. Если нет, я не позвоню. Сам он не развяжется, воды у него нет, и его найдут там через неделю, или две, или через месяц…

Клаудия подалась вперед с явным намерением плюнуть Гере в лицо, но уперлась лбом в ствол пистолета.

– Хватит, – произнес Гера холодно. – Ты поедешь со мной, и точка.

Переводя последнюю фразу, полковник добавил от себя два слова: «Будь готова», и по метнувшемуся в его сторону взгляду увидел, что она поняла.

Гера снова задвинул засов на двери кладовки, прошел в салон и сел на диван. Полковник думал о последней фразе Геры. Почему он сказал, что Марио найдут через неделю, или две, или даже месяц? Почему он не принимает в расчет, что полковник после его отъезда может позвонить в полицию, а может и сам найти и освободить Марио? Этому могло быть только одно объяснение. Опять либо он меня, либо я его. Нет, два раза убивать сына – это слишком. Как же он в первый раз нажал на спуск? Думал он тогда о Милке? Нет. Он думал только о Клаудии. И даже когда сын сказал у могилы «мама», полковник не вспомнил о Милке… Милка…

5

Редкие загорающие на пляже «Каролино-Бугаз» не обратили никакого внимания на парня, вышедшего из волн, упавшего в изнеможении на песок и лежавшего неподвижно четверть часа, – ну наплавался, загорает. На нем были только трусы. Одежду Диего сбросил, едва оказался в воде. Изнурение либидо спортом скорее всего спасло ему жизнь в почти двухкилометровом заплыве после падения в воду с высоты пятого этажа. Чем только он ни занимался за эти пять лет: боксом, борьбой, легкой атлетикой и, к счастью, – плаванием.

Диего полежал на песке, посидел, глядя на закат. «Федор Шаляпин» давно скрылся за горизонтом, а вблизи берега море утюжили пограничные катера и моторные лодки. Дожидаться пограничников Диего не стал, украл джинсы и футболку купальщика, оставленные на песке. Кошелек достал из кармана и бросил на месте. В кустах оделся и пошел на шоссе. Водитель грузовика бесплатно довез его до Французского бульвара.

На студию Диего проник через «секретную» дыру в заборе со стороны моря. Через нее он и Милка сбегали на пляж, игнорируя проходную. Стемнело, возле первого павильона сновали люди, горел свет. Повезло – у Милки ночная смена.

Снималась сцена в декорации современной квартиры. За суетой кинопроцесса никто не заметил, как Диего с темной улицы проскользнул в темный угол павильона и спрятался в фанерной карете без колес, откуда мог видеть всю съемочную площадку. Милка встала перед камерой с хлопушкой, что-то пробормотала скороговоркой, хлопнула и отошла в сторону. Диего смотрел на нее неотрывно, с удивлением и страхом. Только теперь его догнало и ударило осознание совершенного. Так странно было находиться в этом мире, где его не должно уже быть, откуда он ушел безвозвратно, будто умер, и вернулся нежданным и невидимым и наблюдал, как живет этот мир без него – как она живет без него. Вот пришла на работу. И все как всегда, будто и не прощались они у таможни, и не говорила она ему тех слов. Он пытался разглядеть в ней какую-то перемену, примету постигшей ее драмы, но ничего особенного не видел. Милка просто жила дальше. А что же ей, умереть, что ли, возражал он себе. Нет, конечно, но все же. Что-то в ней должно было измениться оттого, что его не стало, ведь она так боялась этого. И вдруг он подумал такое, отчего ему стало жарко: он зря прыгнул. Ведь ничего в ней не изменилось. Он уничтожил свою жизнь, потому что верил: без него ее мир рухнул. Он прыгнул, чтобы она не страдала. А она не страдала.