Алексей Колмогоров – Сахар (страница 59)

А потом Диего увидел великолепный, великий Ленинград.

Через пять лет, когда после сдачи выпускных экзаменов оставался еще месяц до отправки в Гавану на том же теплоходе «Федор Шаляпин», Диего приехал из Ленинграда в Одессу, чтобы провести это время вместе с другом Сесаром и одесскими кубинцами.

Жарил такой же одесский август, как и в год прибытия; так же уличные прилавки ломились от яблок, груш и арбузов, так же облетали с платанов коричневые прокаленные солнцем листья, когда Диего и Сесар вошли в ту квартиру на Французском бульваре.

Она сидела на продавленном диване с ногами. Голые коленки торчали у подбородка, а бедра едва прикрывались коротким подолом сарафана. В одной руке она держала граненый стакан, в другой – надкушенную скибку арбуза (если кто не знает, «скибка» – это по-одесски ломоть арбуза). Арбузом она закусывала портвейн, вгрызаясь в алую плоть и аккуратно выплевывая косточки в ту же ладонь, которой держала скибку. Вокруг шумел народ со стаканами в руках – на стульях, на полу и на том же продавленном диване среди подрамников, сломанных мольбертов, недописанных этюдов и перемазанных засохшей краской кусков фанеры.

Она посмотрела на Диего и Сесара и улыбнулась одному Диего. Компания воззрилась на вошедших, державших в руках по бутылке шампанского.

– О-о-о! Какие люди! – закричал с нетрезвым радушием хозяин квартиры, художник-постановщик Одесской киностудии Гоша Константинов. – Ребята, позвольте вам представить моих друзей Сесара и…

– Диего, – подсказал Диего.

Он первый раз видел этого мужика. С ним познакомился Сесар где-то в пивняке, и они разговорились.

– Сесар и Диего – наши кубинские друзья! – гремел Гоша, обнимая обоих за плечи.

– Кубинские? Что, реально кубинцы? Ты заливаешь!

– Реально кубинцы! Разве не видно?

– А может, ребята из Кишинева! – кричал кто-то. – Или из Еревана!

– Да какой Кишинев! Это же истинные сыны Острова свободы!

И началось: и «Куба – любовь моя», и «Остров зари багровой», и «Куба далека, Куба рядом» – и все вот это наперебой и со всех сторон. Кубинцы понимали – это нужно переждать. Они привыкли к такому приему в любой компании и знали – приступ советско-кубинской дружбы пройдет, и вечеринка продолжится своим чередом.

Компания – человек пятнадцать, все с Одесской киностудии. Диего показалось, что одного парня он где-то уже видел. Да, видел – на экране. Это был Всеволод Шатальский, кинозвезда, – периодически он хватался за гитару и пел песни Высоцкого, о своей дружбе с ним вспоминал к месту и не к месту.

Выпивали, смеялись, болтали сразу обо всем. Она посматривала на Диего, и он смотрел на нее. Сказать ей он ничего не мог – пришлось бы кричать. И пересесть поближе не получалось, рядом с ней на диване все время кто-то отирался. Наконец он услышал, что ее зовут Милка, то есть Людмила, но все кричали – Милка. Диего уже говорил по-русски почти как русский, и поэтому мог оценить созвучие ее имени со словом «милая». Милка – это как бы такая маленькая милая, которая в то же время дерзкая, смелая, свободная. Хулиганка, оторва. И вела она себя соответственно – говорила громко, шутила дерзко, смеялась открыто, показывая сахарные зубы. Лет ей было девятнадцать-двадцать. Она работала на студии помощницей режиссера – хлопушкой.

Звезда кино Всеволод Шатальский положил на Милку глаз. И чем больше она смеялась, встряхивая челкой модного каре, тем отчаянней он хрипел «по-высоцки».

Две бутылки шампанского, принесенные кубинцами, повеселили компанию. Конечно, парни знали, что лучше пара бутылок портвейна или бутылка водки, но уже набирала обороты горбачевская борьба с алкоголизмом, и шампанское – это все, что удалось найти в окрестных гастрономах. Когда хозяйский портвейн закончился, кубинцы взялись открывать бутылки, но эффектного выстрела в потолок не вышло. Более того, пробки решительно не хотели извлекаться. Сначала их пытались выгнать, встряхивая бутылки, потом пробовали выкрутить и выдернуть руками, наконец принялись выковыривать вилками и ножами. Вся компания включилась в борьбу. Мужчины выхватывали бутылки из рук друг у друга и под общий смех и шутки проделывали с ними разные эксперименты. Кто-то предложил даже поджечь пробки, ведь они пластиковые, как нагреются, станут податливей. Наконец одну пробку выдернули штопором. Шампанское решительно не пенилось, не пахло и оказалось обыкновенной водой. И во второй бутылке – тоже. Кубинцы не знали, куда деваться от смущения, будто это они залили воду в бутылки, но никто их в этом, конечно, не подозревал. Это же Одесса. Кто-то в гастрономе сделал свой маленький гешефт.

– Я сразу сказала, там вода! – кричала Элла, полная ассистентка по актерам.

– А этикетки-то настоящие! Милка, это твой папа воду в бутылки заливает! – смеялся Гоша-художник.

Выяснилось, что папа Милки – главный технолог Одесского завода шампанских вин, что на Французском бульваре.

– Не надо гнать на папу, – оборонялась Милка. – Водичку разливают где-то в гараже, а потом толкают с помощью знакомой продавщицы.

– Я пойду! Я помню эту продавщицу! – храбрился Сесар.

– И что ты ей скажешь? Что в бутылке была вода? – кричали ему. – Да она тебя так пошлет, что ты только на Пересыпи остановишься!

– А она еще за тобой погонится и будет орать на всю улицу, что это ты хотел раскрутить ее на бабки.

Посмеялись и отправили гонца за портвейном в соседний шалман, где для Гоши всегда держали заначку.

Суета вокруг шампанского сорвала всех с мест, и Диего смог подобраться к Милке.

– Ты стучишь этой штукой? – сказал он первое, что пришло в голову.

– Стучу? – не поняла Милка. – А, да, хлопаю. Я – хлопушка!

– Наверно, интересно работать в кино? – находчиво продолжил Диего.

– Конечно, интересно. – Милка все время улыбалась, явно поощряя собеседника. – А ты чем занимаешься?

– Я врач, военный, учился в Ленинграде.

– Ты хорошо говоришь по-русски…

Всеволод Шатальский не мог перенести, что Милка болтает с кем-то больше трех минут. Подвалил с гитарой. Задергал струны, заголосил:

– Милка, Милка, где твоя ухмылка, полная задора и огня!

Его пошатывало.

– Милка, пойдем, расскажешь мне, где тут у вас можно зависнуть не по-детски. Есть ночные заведения? – Он прихватил Милку за талию, что ей совсем не понравилось.

– Мы разговариваем, – сказал Диего.

– Что? – ухмыльнулся Шатальский.

– Мы разговариваем, – повторил Диего ровно тем же тоном и на том же уровне громкости.

– Ты еще и разговариваешь? – хмыкнул Шатальский. – Но я вижу, словарный запас у тебя небольшой.

– Мы разговариваем, – сказал Диего в третий раз, и это прозвучало, как вызов.

Шатальский был выше на полголовы и сверху вниз ухмылялся в лицо Диего. Драться кубинцу-выпускнику в родном Советском Союзе никак нельзя было: во-первых, потому что нельзя. А во-вторых, потому что ему уже нужно было беречь руки. Его пальцы, к концу обучения творившие чудеса с трупами в анатомичке, стоили теперь дорого. Кубинская родина заплатила трудовые сахарные денежки за каждый палец военного хирурга.

– А пойдем, покажешь мне ту продавщицу, – сказала Милка, улыбаясь Диего. – Что, в самом деле, за хамство. Я ей объясню, почем в Одессе рубероид.

– Рубероид? Это шампанское?

Шатальский и все, кто слышал, засмеялись.

– Нет, рубероид – это другое. Это так просто говорится. Пошли.

– И я с вами, – засобирался Шатальский.

– Нет. Как же тут без ваших песен? – отрезала Милка и шагнула к выходу.

Диего взглядом сигнализировал Сесару, что ему идти не надо. Да тот и сам сообразил.

Когда вышли во двор, Диего понял, что пропал. Он не знал, что делать дальше, куда идти, что говорить. Она сама его выбрала и вызвала и идет рядом, и от этого все русские да и испанские слова вылетели из головы.

– Мы же не пойдем в гастроном, – сказала Милка.

– Не пойдем. – И к этому Диего ничего не добавил.

Они шли по Французскому бульвару под платанами. Молчали. Надо было что-то сказать, но с каждым шагом рядом с ней его молчание углублялось, усугублялось, вырастало и расширялось или даже, может быть, каменело внутри – как еще описать этот обморок. Он с ужасом думал, что теряет ее, упускает единственный шанс, и ничего не мог изменить. Вот сейчас она остановится и спросит: ты что, немой? И он промолчит, потому что молчание в нем окаменело. Она посмеется и скажет: ну пока… Но она тоже молчала.

Свернули в переулок, опять свернули. Шли вдоль высокой чугунной ограды, а за ней сад. Влезли в сад через дыру. За деревьями высился замок с башенками.

– Это дача Анатра. Было такое богатое семейство по фамилии Анатра еще до революции, – сказала Милка. – Этот замок они построили себе в тысяча девятьсот тринадцатом году.

Она повела его к замку по тропинке. Зачем – он не понимал, но не открывал рта. Молчать, чтобы не разрушить волшебство случайным глупым словом – любым словом. Она шла впереди, сверкая золотистыми икрами под коротким платьицем. Кругом деревья и трава, а впереди замок. Так бы и идти за ней к замку всю жизнь, видеть ее загорелые лопатки меж бретелек сарафана, длинную шею, наполовину прикрытую выгоревшими до пепла волосами.

Молчание его уже не тяготило. Счастлив и нем.

Подошли к замку с обвалившейся штукатуркой, с выщербленными ступенями парадной лестницы, террасой под облупленными колоннами, с заколоченными фанерой дверями и окнами.