Алексей Колмогоров – Сахар (страница 15)
– Алиока, сеньор, ваша прекрасная милость.
Это мать научила ее так отвечать – прибавлять к стандартному обращению «ваша милость» всякие красочные эпитеты: «прекрасный», «великолепный», «добрейший».
– Почему я тебя раньше не видел?
– Я не работаю в доме…
Антонио по-хозяйски положил руку на ее бедро. Она задышала часто и глубоко, но не от возбуждения – от страха: она знала, как это делают рабы и надсмотрщики, но как это бывает у сеньоров, она не видела и боялась совершить оплошность.
– Будешь работать на кухне. Иди к дворецкому, он тебе скажет, что делать.
– Спасибо, добрый сеньор, ваша милость!
– И скажи ему, чтобы ночью он дал тебе воды помыться, а потом привел ко мне.
Она не могла унять шумное дыхание: боялась – сердце разорвется. Сеньор неправильно истолковал это дыхание.
– Хочешь прямо сейчас?
Она дышала и молчала, глядя на его сапоги. Сеньор задумчиво погладил ее бедро, сжал ягодицу.
– Нет. Не хочу после этого козла. Он успел тебя трахнуть?
– Нет… – выдохнула она.
– А раньше?
– Да…
– Сукин сын…
Когда сеньор уехал, Алиока оделась и пошла в сторону господского дома. С дыханием постепенно справилась, но голова разрывалась от мыслей. Ее берут в дом! И не просто в дом, а на кухню! И не просто на кухню, а ночью ее еще отведут к сеньору! И хотя она не понимала, что такого нашел в ней сеньор, все же надеялась, что, может, ему понравится делать с ней это, и она сможет задержаться в доме хотя бы на месяц, а то и на год. А сеньора! Она такая красивая, что даже не похожа на живого человека! У нее такие платья! Такой зонтик! Неужели она будет жить где-то рядом с сеньорой?
Отец Алиоки уже год как умер, и мать скоро умрет, старая уже – лет тридцать. И тогда все заботы о трех младших братьях лягут на ее плечи. Что это за заботы? Чтобы каждый день им доставалась что-то из общего котла. Это все, что она могла до сих пор. А теперь сможет приносить им что-нибудь с кухни: морковку, жареные бананы, а может, даже кукурузные лепешки.
С холма она увидела дом с красной крышей. Среди зеленых полей к дому сбегались красные дороги (в той стране все зеленое растет из красного). Сердце Алиоки сжалось в предвкушении перемен, странных и таинственных. Мечтая и строя планы, она дошла до ограды. Надсмотрщик, пасший дюжину рабов возле дома, занес над ней плеть, как только она ступила на задний двор. Она упала на колени и запричитала, что ее прислал сам сеньор, что он велел ей пройти на кухню. Из дома вышел дворецкий Хуан, длинный старый негр. Сеньора заставляла его носить белый напудренный парик с буклями и ливрею. И это в такую-то жару! Так она установила с первого дня, как появилась в доме. Хуан сказал надсмотрщику, что сеньор действительно распорядился насчет этой девчонки. Надсмотрщик подумал, опустить ли все же плеть на ее спину, раз уж он ее поднял, но не опустил, а заткнул за пояс, потому что не стоило портить шкуру рабыни, если сеньор позвал ее ближе к ночи.
Хуан провел Алиоку на кухню. Повариха, крепкая тетка лет под тридцать, посмотрела косо, оценивая соперницу, и велела ей сортировать фасоль. Что за работа – одно удовольствие: сиди себе, перебирай, мечтай. Алиока думала о предстоящей ночи. Ломала голову, как понравиться сеньору, но ничего не могла придумать, потому что вообще не понимала еще, что во всем этом хорошего и почему это так нравится мужчинам. О сахаре она старалась не вспоминать, чтобы не спугнуть его.
Когда стемнело, пришел Хуан и отправил повариху спать. Алиоке же он велел набрать воды в бочонок и вымыться. Принес ей чистую юбку и рубаху и повел во внутренние комнаты.
Алиока никогда раньше не бывала внутри настоящего дома, не видела, как там все устроено, а только слышала о нем от бывших домашних рабов, сосланных на рубку тростника за какие-то грехи. Те помещения, что она знала до сих пор – хижины, амбар и конюшня, – не шли ни в какое сравнение с тем, что она видела сейчас. Дом, даже в полумраке, при свече, поразил ее своими размерами. Внутри он был как будто больше, чем выглядел снаружи. Зачем столько комнат, если тут живут только два человека – сеньор и сеньора? Ну, еще их дети, но они не в счет; они маленькие и занимают совсем мало места.
А еще Алиоку очень заботил вопрос: если ее будет принимать сеньор и делать с ней это, то будет ли при том присутствовать и сеньора и как же тогда… А если не будет, то где же она будет в это время – ведь по представлениям Алиоки муж и жена всегда спят вместе, в одной постели…
Сеньор был один. Хуан подтолкнул Алиоку в приоткрытую дверь спальни и растворился в темноте вместе со свечой.
– Иди сюда, – тихо сказал сеньор.
Алиока подошла к широкой массивной кровати, где он лежал под полупрозрачным москитным пологом совсем голый.
– Ты помылась?
– Да, сеньор.
– Снимай все и иди ко мне. – Его голос звучал глухо, сонно.
Алиока разделась, приподняла край москитной сетки, залезла внутрь и подползла на четвереньках к большому голому телу, вытянувшемуся навзничь на всю длину кровати. Ширина этого ложа была внушительной: на нем могли бы поместиться три пары одновременно.
Сеньор сразу обнял ее и прижал к себе. Алиока задышала взволнованно, но вскоре успокоилась, потому что сеньор больше не двигался. Казалось, он заснул, но она не видела его лица и могла только гадать о его настроении и дальнейших планах. Единственное, в чем она была уверена, – что он жив, потому что слышала дыхание ухом, прижатым к его волосатой груди. Алиока, осторожно выглядывая из-под его руки, стала рассматривать сквозь москитную сетку комнату. Углы просторной спальни исчезали во мраке. Кровать с куполообразной сеткой будто плыла в кругу света посреди бесконечного темного пространства. Алиока силилась разглядеть, не лежит ли там сахар, но москитная сетка и полумрак мешали ей. И тут сеньор вдруг вспомнил о ее существовании, перевернул на спину и навалился сверху.
Пока сеньор делал с ней это, она, запрокинув голову, разглядывала резную спинку кровати. Протянула руку и пощупала гладкие выпуклости и мелкие витиеватые узоры на прохладном черном дереве. Потом стала смотреть на массивные балки потолка, высоко парившие над ней, казалось, безо всякой опоры. Кровать теперь слегка раскачивалась и поскрипывала, отчего впечатление медленного дрейфа только усиливалось – будто они плыли на плоту. Алиока подняла руки и стала складывать тени на потолке. Ей удалось сделать морду собаки и голову петуха с гребешком, но тени были слишком расплывчаты из-за слабости мерцающего света. Сеньор был занят и не замечал ее баловства. Он сосредоточенно делал это с закрытыми глазами, целуя ее шею и грудь, слизывая капельки пота с ее подбородка.
– Обними меня, – вдруг прохрипел он.
Алиока обхватила его за плечи, и очень кстати, потому что как раз в этот момент их обоих пронзило. Она этого никак не ожидала и вскрикнула испуганно, но он зажал ей рот, и оба лишь мычали и хрипели…
После лежали мокрые на влажных простынях, не касаясь друг друга. И опять она не понимала, заснул он или нет.
– Хочешь рома? – спросил он, не двигаясь.
– Нет, сеньор…
– А поесть?
– Нет, сеньор, я поела на кухне…
– Хуан показал, где ты будешь спать?
– Да, сеньор…
– Ну, иди.
Она вылезла из-под москитной сетки и оделась. Посмотрела на прикроватный столик и ясно увидела теперь, что сахара нет. Слезы навернулись на глаза. Она была так расстроена, что, одетая, застыла посреди комнаты. Сеньор приподнялся на локтях и посмотрел на нее.
– Что еще?
– Сеньор, ваша прекрасная милость, я хотела просить… простите, великодушный сеньор…
– Ну, что?
– Можно мне немного сахара?
– Сахара?
– Сахара…
– Хочешь попробовать? – Он смотрел с интересом.
– Я уже пробовала.
– Где взяла? Украла?
Алиока вздрогнула, но он не сердился. Это было слышно по голосу.
– Нет! Как можно! Мне дал Игнасио, добрый капатас.
Сеньору становилось все интереснее. Он даже выбрался из-под москитной сетки и сел на край кровати.
– Игнасио дал тебе сахар? Надо же – тоже человек. А я думал – пес паршивый…
Алиока впервые посмотрела сеньору прямо в лицо и увидела веселые глаза и снисходительную усмешку.
– Ну, если Игнасио тебя угостил, куда же мне деваться.
Сеньор поднялся и, приоткрыв дверь спальни, тихо позвал:
– Хуан…
Дворецкий проявился из мрака.
– Принеси сахара и лимонада – да холодного, из погреба.
Сеньор смотрел, как Алиока грызет сахар и запивает лимонадом.
– И сколько ты можешь съесть? – Он улыбался.
– Не знаю… – Алиока перестала хрустеть.