Алексей Колесников – Закрепщик (страница 10)
Братик Сева посмотрел на меня угрюмо, встал и быстро вышел из комнаты. Я остался один на некоторое время. Из темноты коридора он крикнул:
– У тебя закончилось вино.
– Ухожу, – махнул я рукой. – Займёшь мне денег? – Сева всё равно не тратил, а мне пригодятся. Деньгам со мной будет лучше.
Братик Сева перевёл мне деньги, сидя на кухне.
– Подойди попрощаться с братом, – сказал я, стоя в коридоре. – Подойди, сказал!
Естественно, братик не смог дальше бунтовать и подошёл. Я поцеловал его в потный лоб и попросил:
– Будь осторожен.
После, бредя домой, я созванивался с мамой. Она пожаловалась на здоровье, работу, отца, соседей, заваливших забор на её грядки, кота, приходящего ссать с улицы на палас, на подорожание всего, даже туалетной бумаги; пересказала сериал для домохозяек с авантюрным сюжетом, припомнила сон, в котором бабушка жаловалась на шатающийся памятник.
Я ляпнул, что присматриваю холодильник, и осёкся.
– Мы знаем, что ты не живёшь с Севой. Можешь не врать. Я понимаю – у тебя своя жизнь. Не переживай – мы и тебе на квартиру соберём. Ты у нас самостоятельный. Вера не звонит?
– Звонит каждый день. Дура, говорит, что бросила такого классного парня.
– Серьёзно? – В голосе мамы послышалась такая надежда. – Ты всё смеёшься. Что тут весёлого? Можно, я ей позвоню?
– Нет!
Дома случилось кое-что по-настоящему неприятное. Я включил фильм-лекцию о Сергее Нечаеве и открыл вино.
Сюжет был так себе. Нечаева, естественно, позиционировали, как кровавого психопата, развратившего целое поколение недолюбленных мальчиков и девочек. Цитировали куски из катехизиса, приводили мнение о нём толстого депутата, популярного актёра из девяностых и какой-то фигуристки. Потом минут двадцать советский режиссёр, призывающий всех верить в бога, президента и Россию, цитировал самые нудные куски из «Бесов» Фёдора Д. Стилистически Фёдор Д. не выдерживал никакого сравнения с катехизисом.
Демонстрировались фотографии, письма, выписки из уголовного дела. Говорящие головы историков с важным видом произносили все эти банальности про то, что империя готовилась к реформам, а чёртовы радикалы мечтали о взрывах. В итоге гражданская и никакого нам всем Нового года.
Я грыз холодные сосиски и уговаривал Женю Продан немедленно совершить променад. Она отвечала, что никак не может. У отца встреча со старыми приятелями. Будут стрелять из арбалета, играть в футбол, а вечером баня. Женя за хозяйку, хотя всё приготовит повар, а на стол накроют «помощницы по дому», которых у отца семь. Таким образом она отмазывалась уже который раз. Я стал настраивать себя на то, что пора забыть эту игрушечку.
Вдруг появились кадры Невского проспекта, потом Александровского сада, а потом взгляд камеры упёрся в обтянутую водолазкой грудь моей Ве-ре-ра-ры. Она держалась рукой за университетскую ограду и несла какую-то чушь о романтических отношениях Нечаева.
Ве-ре-ра-ра постройнела, сменила оправу очков с квадратной на круглую и перекрасилась в золотой. Северный город выбелил солёным воздухом её лицо и замутил взгляд.
«Ве-ре-ра-ра, как же так? Мы ведь из одного племени. Таких, как мы, не пускают в документальное кино, нам не доверяют микрофон. И какого хрена у тебя такое счастливое лицо? Здесь ты хмурилась и предпочитала бледную помаду».
Былое заклокотало в глотке, и я еле-еле смог продавить его вином. Во избежание повторного приступа я отправился за третьей бутылкой, но по дороге придумал кое-что покруче.
Спустя минут пятнадцать, боясь не успеть до закрытия, я дышал на стекло супермаркетовского стенда с фианитами.
– Какой вам? Смотрите: синенький симпатичный.
– Не надо синенький. Вот этот. Вроде похож.
Он идеально совпадал и по размеру, и по огранке – вылитый «бриолет».
Утром в понедельник задуманное не отступило. Навязчиво порхало над головой в алкогольных парах до самого обеда. Представлялось, как на вырученные деньги я веду Женю в ресторан при городской гостинице, там мы долго выбираем вино. Я небрежно листаю меню и украдкой интересуюсь стоимостью номера у официанта. Говорим о хорошем, время несётся, опьянение подступает на мягких лапах. Женя обманывается в том, что я социально свой, и влюбляется по ошибке, становясь ласковой и покорной, как сытый кот.
– Сегодня сдам в ОТК брошку, – доложил я Мельнику в курилке. – Один камушек остался.
Мельник будто не слушал. Самозабвенно хвастался отлично проведёнными выходными.
– В пятницу напились с женой, а потом до самого утра… ну ты понял. Утром поехали в супермаркет: купили семь пакетов еды, новую микроволновку с пультом, малому ружьё (я сам стрелял целый час – классная вещь), а потом заказали жратвы домой и слушали музон. А в воскресенье в баню с самого утра.
– Умеют же люди отдыхать.
– Ну а что? Подыхать? Ты скажи: не будет с колье проблем?
– Лучшая закрепка на этой планете.
– С ОТК поувольнялись все. Тот придурок, который прежде на родаже был. Все наши дела ему вообще не интересны. Модель, литьё, закрепка – не смотрит. Проверит, чтобы слой родия был нормальный, и окей. Поэтому ты крепи хорошенечко. Заказчик, я узнавал, жена мэра!
– Зовут её Лера? – Жену нашего мэра тогда действительно звали Валерия.
Мельниковские тёмные глаза заблестели. Достав новую сигарету, он подумал и отбил мяч:
– Когда приходит холера, надежда только на веру. Накупив эклеров… – запнулся, – ешь, молись, но знай меру.
Я инкрустировал в брошь фианит, а «бриолет» сунул в кроссовок, укрывшись в туалете. К концу дня мой носок намок от крови. Хорошо, что она не пристаёт к бриллиантам. Дома я спрятал камень в пачку из-под сигарет. Отныне всё украденное я буду хранить там. А потом, когда закончится место, выделю для этого специальный пакетик.
Глава 5
Татьяна и Мишка уговорили меня пойти с ними за покупками. Приличную Мишкину зарплату приходилось куда-то тратить. Чтобы каждый раз не ломать голову над вопросом «куда?», Татьяна давно решила: на шмотки. Она любит про себя сказать: «У меня есть вкус, и это важно».
Широкие брюки, платья в пол, рубашки в клетку, сапоги со всеми возможными видами каблуков, пальто всех оттенков, шапочки, перчатки – всё это Татьяна не успевала носить. Надев тряпочку раз-два, она разочаровывалась и отправляла её на передержку в шмоточный лимб – громадный чёрный шкаф под старину, стоящий у них в зале. Из шкафа раз в сезон шмотки уезжали в женский монастырь, а оттуда – в детские дома или куда-то ещё. Несчастные люди, больные или неустроенные носили Татьянины штаны и не понимали, зачем в них вшит такой громадный гульфик.
Припоминаю летний вечер. Мы под кондиционерами. Татьяна долго вертит цветастую юбку, а мы маемся рядышком. У Татьяны шикарное настроение. Она говорит, что нам обоим подошла бы эта юбка. Она прикладывает её то к раздавшимся Мишкиным бёдрам, то к моей крошечной заднице. Наконец Татьяна уходит в примерочную. Я пытаюсь рассмотреть хотя бы краешек Татьяниного тела, подсматривая в плохо зашторенную будку. Это компенсация. Один час прогулки по супермаркету отнимает год жизни.
– Ну чё – вариант первый. – Татьяна вертится перед зеркалом, накручивая локон длинных волос на палец.
– Нужно короткие носить, – рекомендовал я.
– Миша, чё молчишь-то? Тебе как?
Мишка в те времена был молчалив, потому что всю энергию тратил на картину под названием «Ночь». Бедняга искренне считал, что служит искусству, а не мамоне. Правда, возможно, его вера основывалась на приличных премиальных, и это не стыдно. Я бы с удовольствием убирал говно за генеральскую зарплату. И ещё бы Ван Гогом себя ощущал. (А если бы мне платили громадные деньги за, скажем, красивые словосочетания! О, как я мечтал об этом.)
В отделе обуви Татьяна нас окончательно доконала. У меня разболелась спина. Мы уселись на пуфик, и Мишка заговорил о планах выплатить ипотеку в два раза быстрее.
– Слушай, а чего вы не делаете бейби? – спросил я.
У них не получалось.
– У меня тоже не получается, – утешал я Мишку. – Стараюсь-стараюсь, да всё зря. – Так я шутил.
– Кстати, – сказал он, – а помнишь, у тебя был стих про мальчика-сироту… – Он процитировал меня очень раннего:
Да… Фёдору Д. бы понравилось.
– Даже я эту хрень уже не помню, – соврал я.
Мишка вздохнул, сам как сирота у пепелища. «Был горяч, а теперь остывает», – подумал я.
– Давно ты к холсту подходил?
– Кому это нужно? Мне не нужно. – Гибельные думы художника. Излюбленные язвы.
– Заставляй себя! – сказал я. – Это нужно, чтобы чувствовать себя Богом, а не жопой. Тебя начальство ценит. Ты же зодчий, а не плотник. Когда ты рисуешь серёжку во имя искусства, то и получается искусство. – Я входил в кураж; чувствовал, какое громадное значение имеют для Мишки мои слова. – А настоящее искусство делает людей лучше. И ещё у искусства полно обязанностей. Например, оно обязано быть понятным хотя бы одному человеку. У тебя есть такой человек – я.
– У меня короткие ноги в этих штанах! – прорычала тут Татьяна, приблизившись к нам плотную и обернувшись к моему лицу треугольником паха. – Да?
– Длина дурацкая. Как у Буратино.
– Да, – выдавил из себя Мишка.
В последнее время он рисовал только для работы, а о «настоящих» картинах только фантазировал.