Алексей Кирсанов – Провокация (страница 6)

«Хлеба! Дайте хлеба!»

«Дети голодные!»

«Это наше! Мы платили налоги!»

Их крики сливались в один протяжный вой. Они карабкались на штабеля контейнеров, били чем попало по замкам и петлям. Когда какой-нибудь контейнер поддавался, с грохотом открываясь, из него вываливалось содержимое. Мешки с мукой, рисом, сахаром. Ящики с консервами, бутылками растительного масла. И тут же начиналась свалка. Люди дрались за каждую банку, за каждый мешок. Мука вздымалась белыми облаками, смешиваясь с дымом. Масло разливалось по бетону, делая его скользким и смертельно опасным. Кто-то падал, и толпа проходила по нему, не замечая.

Игорь включил камеру. Его руки дрожали, но он нашел точку опоры, прислонившись к ржавому кожуху какого-то механизма. Видоискатель показывал ад в деталях. Лицо женщины, зажавшей под мышкой банку тушенки, а другой рукой, отчаянно отбивающейся от мужчины, пытающегося вырвать добычу. Старик, сидящий на корточках у разбитого ящика и жадно высасывающий содержимое раздавленной банки сгущенки, облизывая пальцы, порезанные об острые края. Двое подростков, тащащих огромный мешок с чем-то, их лица перекошены от усилия и восторга мародерства.

«Стой! Полиция! Разойдись!» – гулко прокатилось через рупор с ближайшего БТРа. Но голос был потерян в общем реве. Прожектор бронированной машины выхватил группу людей, ломающих ворота одного из складов. Последовала короткая очередь трассирующих в воздух. Оранжевые стрелы прочертили небо. На мгновение толпа отхлынула, замерла. Послышались испуганные крики.

Но это была лишь пауза. Кто-то в толпе заорал:

«У них нет еды! Еда здесь! Они хотят все забрать себе!»

И новая волна ярости, подогретая страхом и голодом, рванула вперед. В воздух полетели камни, обломки кирпичей, бутылки. Одна разбилась о лобовое стекло БТРа. Полицейские в шлемах и бронежилетах сомкнули строй, выставили щиты. Началась давка. Щиты подавались под напором сотен тел. Крики смешались с лязгом металла, ударами дубинок по щитам и телам, воплями боли.

Игорь снимал, перемещаясь вдоль набережной, стараясь держаться в тени. Его сердце бешено колотилось. Он видел не просто бунт. Он видел распад. Крах самой основы. Когда голод сильнее страха. Когда понятия «мое» и «чужое» стираются в пыль. И в этом хаосе, как стервятники, кружили настоящие «Абсолюты». Небольшие, сплоченные группки. Их было видно по дикому блеску в глазах, не от голода, а от экстаза разрушения. Они не столько грабили, сколько жгли. Поджигали штабеля досок, опрокидывали бочки с чем-то горючим, бросали «коктейли Молотова» не в полицию, а в груды уже разграбленных товаров, превращая еду в пепел под лозунги:

«Долой Систему потребления! Свобода от рабства желудка! Очистимся огнем!»

Один такой фанатик, тощий парень в черной балаклаве, с диким воплем бросил бутылку с зажигательной смесью прямо в разбитый контейнер с мукой. Огненный шар с белым центром взметнулся вверх. Мука взорвалась, как пыль, осыпая людей горящим снегом. Вспыхнули волосы, одежда. Крики боли слились с ревом толпы.

Игорь не выдержал. Он бросился вперед, забыв о камере. Не к горящим – туда уже метнулись несколько человек с одеялами, тряпками, пытаясь сбить пламя. Он бросился к фанатику, который уже готовил новую бутылку, ликуя над хаосом.

«Что ты делаешь, идиот?! Это же еда! Люди голодают!» – заорал Игорь, хватая парня за руку.

Тот обернулся. Глаза в прорези балаклавы горели безумным восторгом.

«Еда – цепи рабства! – прошипел он, вырывая руку. – Огонь очистит! Провокатор прав! Мы строим новый мир! На пепелище!»

Он замахнулся бутылкой, как дубиной. Игорь инстинктивно отпрыгнул. Бутылка пролетела мимо, разбившись о бетон. Бензин растекся, вспыхнул. Фанатик засмеялся – высоким, истеричным смехом – и растворился в толпе, как демон в дыму.

Игорь стоял, задыхаясь. Глаза щипало от дыма. На него смотрели. Люди из толпы. Голодные, испуганные, злые. В их взглядах не было благодарности. Было недоверие. Кто он? Чей? Полицейский? Журналист? Еще один фанатик?

«Он с камерой! Шпион!» – крикнул кто-то.

«Отдай еду!» – зарычал другой, увидев рюкзак Игоря (там лежал только диктофон и пачка влажных салфеток).

Толпа сомкнулась вокруг него. Запах немытого тела, пота, страха и гниющей еды ударил в нос. Руки потянулись к нему, к рюкзаку. Глаза, полные подозрения и злобы.

В этот момент где-то совсем рядом грохнул взрыв. Мощный. Земля дрогнула. Огненный столб взметнулся к небу со стороны одного из нефтехранилищ на дальнем конце порта. Не «коктейль Молотова». Что-то серьезнее. Взрывная волна сбила с ног людей рядом. Посыпались обломки. Началась паника. Толпа, только что готовая растерзать Игоря, бросилась врассыпную с воплями ужаса.

Игорь упал на колени, прикрывая голову руками. Осколки щебня и ржавчины сыпались на него. Он поднял голову. Сквозь дым и бегущих людей он увидел, как огромная трещина побежала по стене ближайшего склада. Как медленно, с оглушительным скрежетом, начала оседать одна из гигантских портовых кранов. Она рухнула на причал, раздавив десятки контейнеров и, увы, несколько мельтешащих фигурок людей, не успевших убежать. Грохот был чудовищным.

Он вскочил. Инстинкт самосохранения гнал его прочь от этого ада. Он побежал вдоль набережной, спотыкаясь о разбросанные товары, обходя лужи масла и крови. Камера болталась на ремне, била его по бедру. Он не выключал запись. Должен был остаться свидетель. Хотя бы один.

Он добежал до полуразрушенного здания портовой конторы. Спрятался за вывороченными стальными дверьми. Сердце колотилось, как молот. Он достал камеру. На маленьком экранчике мелькали последние кадры: огонь, дым, падающий кран, лица, искаженные ужасом и голодом, безумные глаза «Абсолюта» в балаклаве. Кровь на муке. Пламя, пожирающее еду.

Он прислонился к холодной стене, скользнув вниз. Силы оставили его. Он сидел на бетоне, вонючем от мазута и разлитой еды, и смотрел на свой диктофон. Нажал кнопку записи. Голос его был хриплым, срывающимся, но он говорил. Говорил сквозь ком в горле, сквозь слезы ярости и отчаяния, застилавшие глаза:

«Порт Мегаполиса… Старый Торговый Порт… Он превращен в… в бойню. Не войну. Скотобойню. Голодные люди… они как звери. Они ломают, грабят… они убивают друг друга за банку тушенки. А полиция… они стреляют в воздух. Они не могут остановить это море. И среди них… как чума… „Абсолюты“. Они жгут. Жгут еду. Жгут припасы. Под лозунгами свободы… они сеют смерть и пепел. Провокатор… он сказал „Свобода в темноте“. Вот она. Темнота. И свобода умирать от голода. Свобода сгореть заживо. Свобода быть раздавленным краном в погоне за куском хлеба…» Он замолчал, сглотнув. Потом добавил, почти шепотом, глядя в объектив камеры, как в глаза невидимого врага: «Я найду тебя. Кто бы ты ни был. Я найду тебя и покажу миру твое лицо. Твою „свободу“. Твою тьму.»

Он выключил камеру и диктофон. Тишины не было. Порт ревел. Рев толпы, треск пожаров, гудки сирен новых полицейских машин, пытающихся пробиться, далекие взрывы – все слилось в симфонию апокалипсиса. Игорь закрыл глаза. Перед ним стояли лица: мертвой женщины у больницы, счастливых пассажиров того рокового рейса (он нашел их фото в сети до ее падения), медбрата с окровавленными руками, голодных детей в порту… и безумные глаза «Абсолюта» под балаклавой. Все это было связано. Одной нитью. Цифровой нитью, запущенной в мир чьей-то бесчеловечной волей.

Он поднялся. Ноги дрожали, но он стоял. Он посмотрел на горящий порт, на это чудовищное пиршество хаоса. Его страх сгорел. Осталось только холодное, стальное решение. Он вытер лицо грязным рукавом. В кармане лежала флешка с записью. Свидетельство. Оружие. Он повернулся и зашагал прочь из порта, в дымную ночь, навстречу своей войне. Войне с архитектором этого ада.

Глава 8: Расследование «Цифровой Чумы»

Рассвет застал Мегаполис не проснувшимся, а выжившим. Истерзанный, закопченный, истекающий дымом из сотен ран. Воздух, вместо привычной утренней свежести, нес тяжелую смесь гари, химической вони от горящего пластика и сладковатого запаха гниющей еды – эхо портового ада.

Игорь Дымов сидел на полу своей квартиры, прислонившись к стене под окном. Он не спал. Не мог. Картины ночи горели на сетчатке ярче восходящего солнца, пробивавшегося сквозь закопченное стекло. Его руки, грязные, в царапинах и пятнах засохшей не то грязи, не то крови (чужой? своей?), тряслись. Но они держали ноутбук. Держали его с мертвой хваткой утопающего, ухватившегося за соломинку.

Интернет работал. Чудом. Рывками. Как будто гигантский организм, перенесший инсульт, пытался наладить работу поврежденных нервов. Скорость была черепашьей. Связь обрывалась. Но она была. Этого хватило.

Он заливал материал. Не статью. Свидетельство. Обвинительный акт. Видео из порта. Ролики, снятые трясущейся камерой: огонь, падающий кран, драки за еду, безумные лица «Абсолютов», кричащих лозунги среди горящей муки. Аудиозаписи: рев толпы, сирены, крики боли, его собственный хриплый монолог из-за угла портовой конторы. Фотографии: кровь на асфальте у больницы, багровое зарево крушения самолета, мертвые глаза женщины, которую не успели спасти. И его текст. Не отточенный редактурой Галочки. Сырой. Рваный. Дышащий адреналином, яростью и болью.