Алексей Кирсанов – Провокация (страница 5)

Игорь протолкался сквозь толпу, собравшуюся у стеклянных дверей приемного покоя. Это были не «Абсолюты» с безумным блеском. Это были обычные люди. Перепуганные. Злые. Отчаявшиеся. Женщина с ребенком на руках, лицо малыша пылало жаром. Старик, судорожно хватающийся за грудь. Молодой парень, зажимающий окровавленное полотенце на разбитой голове. Они давили друг друга, стучали кулаками в бронированное стекло, за которым маячили такие же измученные лица медсестер и охранников.

«Пустите! У меня ребенок умирает!»

«Вызовите врача! Моя мать… ей плохо!»

«Почему не приезжает скорая?! Я звонил час назад!»

Двери периодически приоткрывались, впуская одного-двух самых тяжелых, и тут же захлопывались под напором толпы. Воздух гудел от плача, криков, ругани. Запах пота, крови, мочи и страха висел тяжелым одеялом.

Игорь попытался пробиться к одному из фельдшеров, стоявшему в тени «скорой», курящего дрожащими руками. Мужчина выглядел на двадцать лет старше своего возраста.

«Что происходит?» – спросил Игорь, показывая пресс-карту «VeritasDig». Картонка казалась жалкой и ненужной в этом аду.

Фельдшер посмотрел на него пустыми глазами. Выдохнул струйку дыма.

«Система легла. Полностью. Вызовы не доходят. Маршрутизация – ноль. Мы едем вслепую. По старым картам, по памяти. А улицы…» – он махнул рукой в сторону города, где то там, то тут вспыхивали зарева, – «…улицы забиты, перекрыты, горят. Сигналов светофоров нет – пробки мертвые. Да и эти…» – он кивнул на толпу у дверей и куда-то в темноту, откуда доносились нестройные крики: «Свобода! Долой Систему!», – «…эти чертовы „Абсолюты“ баррикады строят, машины жгут. Мы не можем проехать. Люди… люди умирают там, куда мы не можем добраться. А те, кто может дойти…» – он снова кивнул на толпу, – «…они здесь. И мы не можем всех принять. Ресурсы… врачи… все на пределе.»

Он бросил окурок, раздавил его каблуком. Голос сорвался на шепот:

«У меня сейчас вызов был. Старуха. Инфаркт. Рядом, в двух кварталах. Доехали за пятнадцать минут. Обычно – три. Навигатор глючил, улицу проскочили. А когда вернулись…» Он замолчал, сглотнув комок в горле. «…она уже была синяя. Холодная. Сын ее… он сидел рядом на полу… просто смотрел в стену. Не плакал. Просто смотрел.»

В этот момент у ворот больничной ограды поднялся крик. Толпа расступилась. Двое мужчин, запыхавшихся, в простой рабочей одежде, несли на скрещенных руках что-то тяжелое, завернутое в окровавленную куртку. Женщина. Лицо белое, как мел. Глаза закрыты. Одна рука безвольно свисала, пальцы касались асфальта.

«Помогите! Ради Бога! Она истекает!» – кричал один из носильщиков, голос ломался от ужаса.

Медбрат из приемного покоя, молодой парень с перекошенным от напряжения лицом, выскочил навстречу. Он опустился на колени рядом с женщиной, положил пальцы на шею, поднес ухо к губам. Его движения были резкими, профессиональными. Он сорвал окровавленную куртку. Под ней – страшная рваная рана на животе, темное пятно, быстро растекающееся по асфальту. Осколок стекла? Металла? От падающего самолета? От погрома?

Медбрат резко поднял голову. Его глаза встретились с глазами Игоря. В них не было надежды. Только холодное, профессиональное отчаяние.

«Нет пульса! Не дышит!» – крикнул он в сторону приемного покоя, но его голос потонул в общем гуле. Он рванулся делать непрямой массаж сердца, его руки работали с бешеной скоростью, давя на грудь женщины. Кровь сочилась сквозь пальцы. «Аппарат! Дефибриллятор! Скорее!» – он орал, но вокруг уже сновала толпа, кто-то плакал, кто-то кричал на охранников, кто-то просто стоял и смотрел на эту бесполезную борьбу со смертью под мертвым светом Луны.

Игорь замер. Он смотрел, как молодой медбрат, его лицо искажено гримасой немой ярости, пытается вдохнуть жизнь в уже холодное тело. Он смотрел на кровь, чернеющую на сером асфальте. Не яркую, как в кино. Темную, липкую, вонючую. Кровь обычной женщины. Которая не дождалась. Которая умерла не от пули террориста, не от болезни. Она умерла потому, что скорая не смогла найти дорогу. Потому что город оглох и ослеп. Потому что кто-то в сети назвал это «Свободой».

Внезапно, сбоку, из переулка, вывалилась группа. Человек пять. Молодые. Лица возбужденные, глаза горят странным, нездоровым блеском. На одном – самодельная повязка с нарисованным кривым глазом – «серебряным оком» Луны. Они несли палку, к которой была привязана тряпка, пропитанная чем-то горючим. Самодельный факел. Один из них, парень в рваной куртке, поднял его высоко, заорал хрипло, перекрывая шум:

«Не верьте лжецам в белых халатах! Система умирает! Темная Ночь освободит всех! Ломайте цепи! Свобода!»

Его крик был диким, лишенным смысла, но полным фанатичной веры. «Абсолюты». Они были здесь. Не где-то далеко, у центров управления. Здесь. Среди плачущих детей, умирающих стариков, отчаявшихся медиков. Они принесли сюда свой огонь безумия.

Медбрат, все еще давящий на грудь мертвой женщины, поднял голову. Его глаза, полные слез ярости и беспомощности, уставились на кричащего парня с факелом. Игорь увидел, как его пальцы, окровавленные, сжались в кулаки. Но он не бросил реанимацию. Он продолжал давить на холодную грудь, его спина вздрагивала от рыданий, которые он не выпускал наружу.

Игорь отошел. Он прислонился к холодной стене больницы. Его тошнило. Не только от вида крови и смерти. От этой чудовищной картины: медики, героически борющиеся с последствиями катастрофы, которую они не создавали. И тут же – эти… зомби. Одурманенные цифровым ядом, несущие в этот ад свой факел нового безумия. «Свобода». Какая свобода? Свобода умирать в грязи? Свобода убивать глупостью?

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он думал, что видел ад в горящих обломках самолета. Но это… это было хуже. Медленное, мучительное угасание системы, которая должна была спасать. Кровь на асфальте не от взрыва. От тихого, незаметного угасания. От того, что кто-то где-то не получил вовремя помощь. От цифровой чумы, парализовавшей нервы города.

Он оттолкнулся от стены. Его взгляд упал на лицо мертвой женщины. На безуспешные попытки медбрата. На факел «Абсолюта», чье пламя лизало ночной воздух. Горечь и отвращение сменились чем-то другим. Холодным. Твердым. Яростью. Не истеричной. Целеустремленной.

Он достал диктофон. Старый, аналоговый. Не требующий сети. Нажал запись. Его голос, когда он заговорил, был низким, хриплым, но не дрожащим:

«Городская больница №9. Ночь с 13 на 14 января. „Темная Ночь“ в разгаре. Система экстренной помощи мертва. Передо мной труп женщины. Она умерла от потери крови из-за ранения, полученного в хаосе. Скорая не смогла до нее добраться. Она не дождалась. Рядом медики бьются в бессилии. А по соседству орут фанатики. „Абсолюты“. Они празднуют „освобождение“. Они называют это Свободой. Это не свобода. Это – цифровая чума. И кто-то ее запустил. Кто-то стоит за этим. Кто-то режиссирует этот ад…»

Он выключил диктофон. Взгляд его был твердым. Беспомощность сгорела в огне ярости. Он знал, что будет делать. Он нашел свою войну. И он будет сражаться. Не просто как репортер. Как мститель. За кровь на асфальте. За холодные тела, не дождавшиеся помощи. За этот вопиющий, бессмысленный хаос. Он найдет «Провокатора». Или умрет, пытаясь.

Глава 7: Бунт в Порту

Ад больницы сменился адом другого рода. Игорь шел на запах. Не гари пожаров – тот был вездесущим фоном. Другой запах. Кислый, сладковато-приторный, вызывающий слюноотделение даже сквозь дым и страх. Запах гниющей еды.

Он шел к порту. К Старому Торговому Порту Мегаполиса. Туда, где, как он знал по скупым, прерывистым сводкам с уцелевших радиостанций, скопились тонны грузов. Продукты. Медикаменты. Все, что не успели или не смогли развезти по городу до того, как сеть логистики превратилась в клубок перерезанных нервов. Навигация грузовиков мертва. Дороги перекрыты или забиты брошенными машинами. Порт стал огромной, неподвижной гробницей с припасами. И слухи об этом расползались по голодному, напуганному городу быстрее, чем огонь по сухой траве.

Чем ближе Игорь подходил к портовой зоне, тем гуще становился воздух. Не только от знакомой гари и нового, назойливого запаха порчи. От человеческого пота. От немытой одежды. От дыхания толпы. И от звуков. Рев нарастал. Не разрозненные крики, а сплошной, низкий гул тысячи глоток – злой, отчаянный, голодный.

Он выбрался на набережную. Картина, открывшаяся перед ним, заставила его остановиться, оглушенным масштабом безумия.

Порт был огромным бетонным чревом, забитым кранами-исполинами, застывшими в неестественных позах, как мертвые пауки. Между ними, на причалах, громоздились горы контейнеров – разноцветные стальные гробы с сокровищами, ставшими проклятием. Но не они были главным. Главной была вода. Темная, маслянистая вода залива, отражавшая багровые отсветы нескольких пожаров, бушевавших прямо в порту. Горели не здания. Горели груды товаров, выброшенных на берег, горели деревянные поддоны, горели какие-то тюки. Огромные костры безумия.

Их освещали не только языки пламени. Прожектора полицейских бронетранспортеров, выстроившихся у ворот порта, выхватывали из мрака фрагменты кошмара. Толпа. Море голов. Тысячи людей. Не фанатичных «Абсолютов» с повязками, а обычных горожан. Рабочих в спецовках, женщин с детьми за спиной, стариков, молодежь. Их лица были искажены не безумием веры, а животным страхом и голодом. Они штурмовали склады. Не организованно, а как прибой – волнами ярости и отчаяния.