Алексей Карпов – Великий князь Юрий Всеволодович (страница 14)

Новым ростовским владыкой стал духовный отец князя Константина Всеволодовича Пахомий, постриженник киевского Печерского монастыря и бывший игумен ростовского Петропавловского. Первым же епископом Владимирским стал игумен Симон.

Это был человек далеко незаурядный. Тоже бывший постриженником киевского Печерского монастыря — настоящей «кузницы кадров» древнерусского епископата, он был возведён в игумены ранее 1205 года по воле Всеволода Большое Гнездо и одновременно являлся духовником тяжелобольной супруги князя Всеволода Марии. Суздальский летописец называет его «блаженым, и милостивым, [и] учительным» (27. Стб. 448). В русскую историю епископ Симон вошёл как выдающийся писатель, один из авторов Патерика Киево-Печерского монастыря — одной из самых чтимых книг древней Руси. Основу Патерика составила его переписка с печерским же постриженником Поликарпом, пытавшимся без благословения игумена покинуть монастырь и занять одну из пустующих епископских кафедр. Симон резко обличает столь недостойное инока поведение (1. С. 99–103; 5. С. 354–363) и в этой связи приводит рассказы из жизни прежде бывших печерских монахов; другие рассказы о них же приведены в посланиях Поликарпа печерскому игумену Акиндину. Между прочим, как выясняется из Патерика, Поликарп тоже был хорошо известен князю Юрию Всеволодовичу («Знай, что почитают тебя здесь князь, и бояре, и все друзья твои», — обращается к Поликарпу Симон: 5. С. 355), и тот даже хотел сделать его «сопрестольником» (то есть владычным наместником)[36] самого Симона, но Симон отговорил князя.

Да если бы ты был достоин такого сана, я не отпустил бы тебя от себя, — писал Симон Поликарпу, — но своими руками поставил сопрестольником себе в обе епископии — во Владимир и в Суздаль[37], — как и князь Георгий хотел; но я воспрепятствовал ему в этом, видя твоё малодушие

Симон находился в переписке и с другими образованными людьми, в частности с княгиней Анастасией-Верхуславой Всеволодовной, сестрой Юрия. С самим же великим князем Юрием Всеволодовичем Симон установил самые добрые отношения, считая себя во многом обязанным ему. Не случайно, говоря о Юрии Всеволодовиче, один из летописцев назовёт Симона «его епископом» (40. С. 116). Но, как видно из процитированных выше слов самого Симона, великий князь прислушивался к словам своего епископа и — по крайней мере, в церковных делах — поступал в соответствии с его советами.

Пройдёт несколько лет — и Симон последует за князем в ссылку в Городец на Волгу, а во Владимир вернётся с ним же, с Юрием. Его поддержка во многом окажется спасительной для Юрия.

…В том же году родился сын у Константина Владимир, а в святом крещении нарекли ему имя Дмитрий…

В том же году христолюбивый князь Константин заложил церковь каменную в Ростове на своём дворе во имя Святых мучеников Бориса и Глеба.

Как считают историки архитектуры, церковь Бориса и Глеба в Ростове, построенная из красного кирпича — плинфы, была возведена той же артелью мастеров, которая строила собор Княгинина монастыря во Владимире (128. С. 136). Позднее, видимо ими же, были возведены ещё две церкви в Ярославле — уделе Константина Всеволодовича: церковь Успения (1215) и собор Спасского монастыря (освящён в 1224-м). Останки церкви Бориса и Глеба — чуть ли не древнейшее сохранившееся сооружение Ростова Великого. Однако увидеть их нельзя: они скрыты внутри вала, на котором возвышается позднейшее здание церкви Бориса и Глеба, XVIII века, ныне наполовину разрушенное.

К событиям, происходившим в Новгороде, князь Юрий Всеволодович присматривался очень внимательно, хотя пока что они напрямую его не касались.

Месяца февраля в 1-й день, в неделю сыропустную, гром был после заутрени, и все слышали; и потом тогда же змея видели летящего[38].

В тот же день князь Мстислав пошёл с новгородцами на чудь на Ереву[39], сквозь землю Чудскую, к морю: сёла их разорил и засеки их захватил. И встал с новгородцами под городом Воробьиным, и чудь поклонилась ему. Князь же Мстислав возложил на них дань: и дал новгородцам две части дани, а третью часть [дал] дворянам своим[40]. Были же тут и псковский князь Всеволод Борисович с псковичами, и торопецкий князь Давыд, Владимиров брат[41]; и вернулись все в здравии со множеством полона.

Это был не первый успешный поход Мстислава Новгородского в земли эстов. За два года до этого он ходил с теми же новгородцами на «чудь, рекомую Торму», на крепость Медвежью голову (Оденпе, ныне Отепя), и столь же успешно: взял дань с эстов, «и пришли все в здравии» (22. С. 52). Походы эти были вызваны в первую очередь усилением крестоносной агрессии в земли эстов; продвижение рыцарей из основанного в Риге в 1202 году Ордена меченосцев на восток Прибалтики угрожало владениям Новгорода и Пскова.

Об упомянутом в Новгородской летописи походе на Ереву сохранился рассказ в «Хронике Ливонии». Здесь он, правда, датирован 1211/12 годом.

Когда великий король Новгорода Мстислав услышал о тевтонском войске в Эстонии, — сообщает ливонский хронист Генрих, — он тоже поднялся с пятнадцатью тысячами воинов… и осадил замок Варболе и бился с ними несколько дней. Осаждённые обещали дать ему семьсот марок ногат[42], если он отступит, и он возвратился в свою землю.

Однако уже в следующем, 1215 году Мстислав Удатной «по своей воле» покинул Новгород и отправился к своей родне в Киев. («Есть у меня дела в Руси. А вы вольны в князьях!» — такие его слова, обращённые к новгородцам, передаёт Новгородская летопись.) И в поисках князя, способного оборонять город в случае новой войны, новгородцы обратились к суздальским князьям, а именно к брату Юрия Ярославу Всеволодовичу.

Год 1215. Новгород

В лето 6753 (1215). …В том же году новгородцы, много размышлявши, послали за Ярославом за Всеволодовичем, за Юрьевым внуком, Юрия Иванковича, посадника, и Якуна тысяцкого, и старейших купцов 10 человек. И вступил князь Ярослав в Новгород, и встречали его архиепископ Антоний с новгородцами…

В позднейшей Никоновской летописи рассказ этот распространён (и, видимо, домыслен) так, что решающая роль в возведении Ярослава на новгородский стол отведена его брату, владимирскому князю Юрию Всеволодовичу. Новгородцы, по версии московского книжника, весьма страдали от жёсткой руки Мстислава Удатного и, избавившись от него, поспешили найти себе нового князя:

…Новгородцы же возрадовались, избавившись от князя своего, и послали… во Владимир к великому князю Юрию Всеволодовичу и в Переяславль, что на Клещине озере, зовуще к себе в Новгород князя Ярослава Всеволодовича; и о сём молящеся князю великому Юрию Всеволодовичу, дабы брата своего Ярослава понудил к ним идти в Новгород на княжение…

Стоит напомнить, что князь Ярослав Всеволодович приходился зятем Мстиславу Удатному; наверное, это поспособствовало его приглашению на княжение.

Новгород нуждался в сильном князе, способном защитить город и от «немцев», всё чаще покушавшихся на те земли, с которых новгородцы привыкли получать дань, и от воинственной «литвы». Ярослав Всеволодович показал себя именно таким князем. Но его попытки вмешаться в собственно новгородские дела и установить в этом вольном городе порядки, существовавшие во Владимире или Переяславле, сразу же оттолкнули от него новгородцев. В результате Новгород оказался расколот. В городе были «партия», стоявшая за Ярослава, и «партия», резко враждебная ему.

Летопись самого Ярослава Всеволодовича, как уже было сказано, обрывается на событиях 1214 года, и обо всём, что происходило тогда в Новгороде, мы знаем исключительно из новгородских летописей, а их авторы настроены враждебно к Ярославу. И для этого у них имелись основания. «Утвердившись в Новгороде, — писал крупнейший исследователь средневекового Новгорода Валентин Лаврентьевич Янин, — князь Ярослав следует старой суздальской политике и стремится вбить клин между боярскими группировками, активизируя внутреннюю борьбу боярства» (149. С. 184).

Князь поддержал одну из новгородских «партий» в ущерб другой. То, что происходило в год его первого пребывания на новгородском престоле, более всего может быть охарактеризовано словом «террор». Были схвачены тысяцкий Якун (тот самый, который приглашал Ярослава в Новгород), новоторжский посадник Фома, схвачены или убиты некоторые видные новгородцы. Сам князь удалился в Торжок (Новый Торг), бывший «пригород» Новгорода, разделённый на две половины, одна из которых принадлежала теперь суздальским князьям. Сюда за ним последовали многие из его сторонников. Жена Ярослава, дочь Мстислава Удатного, осталась, однако, в Новгороде — возможно, удерживаемая новгородцами, а возможно, и по своей воле. Засев в Торжке, Ярослав установил экономическую блокаду Новгорода, особенно губительную в условиях неурожая и нарастающего голода:

…Той же осенью много зла сотворилось: побил мороз урожай по волости, а на Торжке всё уцелело. И забрал князь весь хлеб в Торжке, не пустил в город ни воза… А в Новгороде великое зло сделалось: кадь ржи покупали за 10 гривен, а овса по 3 гривны, а репы воз по 2 гривны; ели люди сосновую кору, и лист липовый, и мох. О, горе было тогда, братья: детей своих продавали, и поставили скудельницу[43], и всю её наполнили… На торгу трупы, по улицам трупы, по полю трупы, так что и псы не могли всех съесть… И так, по грехам нашим, обезлюдели волость наша и город наш. Новгородцы же, оставшиеся в живых, отправили посадника Юрия Иванковича и Степана Твердиславича и иных мужей к князю; а тот их схватил. И прислал в Новгород Ивора и Чапоноса, привёл княгиню свою к себе, дочь Мстиславову. А потом послали [новгородцы к князю]… с последнею речью: