Алексей Калинин – Я уничтожил Америку 3 Назад в СССР (страница 16)

В машине воцарилась тишина. Даже Хорст не нашел, что сказать. Они смотрели на меня. И в их взглядах уже не было прежней снисходительности или простого любопытства. В них был страх. И уважение.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Голым ограбить банк — это был трюк. А вот голым взять под контроль почти готовую террористическую группировку — это уже было искусство. Искусство выживания в мире, который окончательно спятил.

Тишина в машине была густой, тягучей, как смола. Её нарушал только стук дождя по крыше и тяжёлое дыхание Хорста. Слова повисли в воздухе, как объявление войны надоевшей Системе.

Андреас Баадер первым нарушил молчание. Он не повернулся, не изменил позы, его руки всё так же лежали на руле. Но его голос, низкий и хриплый, прорезал пространство, как нож.

— Дисциплина, — произнёс он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Послушание. Это ты нам, голышом из-под дождика, будешь читать лекции о дисциплине?

Я не стал спорить. Я посмотрел на Ульрику. Её оценивающий взгляд сменился холодным, аналитическим интересом. Она была не просто истеричкой с «Молотовым» в сумочке. Она была умнее, циничнее. Она понимала, что один удачный трюк — ещё не стратегия, но и не просто случайность.

— Андреас, — сказала она тихо, глядя на меня. — Он только что голым за пять минут упаковал банк, пока мы сидели тут, как три болвана, и слушали оперу Малера о всемирном заговоре. Он не читал нам лекций. Он показал результат.

Баадер хмыкнул. В его хмыке слышалось раздражение, но и доля уважения. Солдат в нём признавал мою эффективность.

— И что? Теперь он наш фюрер? — язвительно бросил он.

— Нет, — ответил я спокойно. — Фюреры кончают в бункерах с пулей в голове. Я — тактик. Ты, Андреас, умеешь жечь универмаги и кричать лозунги. Это создаёт шум, экспрессию, восторженную любовь молодых сердец. Но это лишь звук! Я же предлагаю создать давление. Точечное, невыносимое. Чтобы они не знали, где мы ударим в следующий раз. Не в другом универмаге, а в здании прокуратуры. Не в отделении какого-то банка, а, допустим, в офисе американской военной миссии.

Я видел, как у Баадера загорелись глаза. Его бунт был слепым, яростным. Я направлял эту ярость, давал ей цель, достойную его мании величия.

— А я? — просипел Хорст, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног. — Я — идеолог! Без теории практика слепа!

— Твоя теория, Хорст, слепа, глуха и немедленно выдаст нас любому агенту с диктофоном, — отрезал я. — Ты будешь писать листовки. Краткие. Злые. Без упоминания евреев, сионистов и Ротшильдов. Только государство. Только полиция. Только война. Ты будешь писать то, что я скажу.

Малер попытался что-то возразить, но Ульрика резко повернулась к нему.

— Заткнись, Хорст. Он прав. Твои речи годятся для пивной, а не для подполья.

И в этот момент всё решилось. Ульрика, самая проницательная из них, сделала свой выбор. Она выбрала эффективность. Она поняла, что её роль «революционной подруги» Баадера — это тупик. А роль правой руки стратега, архитектора хаоса звучит куда как интереснее.

Андреас молча сгрёб пачки денег с колен и швырнул их на задние сиденья.

— Ладно, тактик, — рыкнул он. — Распиши нам свою точечную войну. Но смотри… — он снова поймал мой взгляд в зеркале, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк дикого зверя. — Если твоя тактика нас приведёт к электрическому стулу, я лично позабочусь, чтобы ты отправился на тот свет первым. И тоже голышом.

Я кивнул. Угрозы были частью ритуала. Частью иерархии.

— Договорились. А теперь вези в какое-нибудь уединённое место. Нам нужна база. И одежда. Моя выдающаяся тактика может закончиться воспалением лёгких.

Ульрика коротко рассмеялась. Андреас буркнул что-то неразборчивое и резко увеличил скорость. «Фольксваген» рванул вперёд, в серую пелену дождя.

Итак, марионетки были в сборе. И нити от них теперь тянулись ко мне. Я откинулся на сиденье, чувствуя, как холодный пот смешивается с каплями дождя на спине. Я почти возглавил банду сумасшедших. Осталось лишь понять, кто кого ведёт на заклание.

Вскоре «Фольксваген» приткнулся на замызганной парковке придорожной забегаловки «У золотого журавля». Журавль, изображенный на вывеске, был тощим, облезлым и смотрел на мир с той же непередаваемой тоской с какой может смотреть приговорённый к расстрелу.

Внутри пахло пережаренным жиром, пивом и капустой. Липкие полы, тусклый свет, пара завсегдатаев у стойки. И наша компания — четыре пророка грядущего хаоса с животами, урчащими от голода.

На экране шёл репортаж о том, что какой-то сумасшедший грабитель совсем недавно средь бела дня ограбил банк! И почему-то никто не мог точно сказать, каким было его лицо… Никто не мог вспомнить отличительные черты. Я только усмехнулся, глядя на озадаченное лицо ведущей новостей.

Мы заказали сосиски с картошкой-фри. Уселись в углу. Хорст, опьяненный деньгами, снова начал бормотать что-то о «диалектике освобождения через деструкцию». Андреас молча разминал пальцы, глядя в окно. Ульрика ковыряла вилкой в салате.

И тут дверь распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и шума. Ввалилась компания — человек шесть-семь, крепких, в куртках клуба «Кайзерслаутерн». Подвыпивших, громких, довольных сегодняшним днем и собой. Они громко уселись за соседний стол, заказали пива и принялись орать песни.

Мы пытались их не замечать. Но одна из их песен, похабная и громкая, внезапно оборвалась. Один из фанатов, широколицый блондин с бычьей шеей, уставился на Ульрику.

— Эй, смотрите, какая фрау! — гаркнул он. — Чего это такая красивая с такими унылыми рожами сидит?

Его друзья заухмылялись. Напряжение повисло в воздухе. Его почти можно разрезать ножом и продавать тем, кому не хватает острых ощущений.

— Оставь их, Клаус, — буркнул кто-то, но Клаус уже поднялся и, покачиваясь, направился к нашему столу. Он уперся руками в столешницу, наклонился к Ульрике.

— Что, милая, скучно с этими простаками? Пошли, мы тебе покажем, как настоящие мужики отдыхают.

Андреас медленно поднял на него глаза. В его взгляде было что-то хищное, готовое сорваться с цепи.

— Убирайся к своей стае, свинья, — тихо сказал Баадер.

Клаус покраснел. Он был не из тех, кто терпит оскорбления.

— А ну, повтори, ты, говнюк! — он схватил Андреаса за куртку.

Что произошло дальше, случилось за какие-то секунды. Я не видел удара. Я увидел, как голова Клауса резко дёрнулась назад, а из носа брызнула кровь. Андреас бил не кулаком, а основанием ладони — коротко, жестко, с хрустом.

Наступила тишина, на долю секунды. Потом стол фанатов взорвался. Стулья заскребли, бутылки полетели на пол.

Хорст вскочил с диким воплем: «Грёбаные свиньи!» — и швырнул в ближайшего фаната тарелку с картошкой-фри.

Драка закипела. Это не был поединок мастеров кунг-фу. Это была грязная, хаотичная мясорубка в тесном пространстве забегаловки. Кто-то из фанатов схватил меня сзади, но я, вспомнив старый уличный приём, резко ударил его затылком в лицо. Он ахнул и ослабил хватку.

Я оглянулся. Ульрика не кричала. Она с холодной яростью вонзила вилку в руку здоровяка, пытавшегося схватить её за волосы. Тот завыл и отскочил.

Но звездой вечера был, несомненно, Андреас Баадер. Он дрался с каким-то амбалом, молча, сжав зубы, его движения были резкими и экономичными. Он не бил, а калечил. Подскочил ещё один, ещё… Один, второй фанат упали, хватаясь за животы или лица. В его глазах горел тот самый огонь, который жег универмаги — огонь чистой, нерастраченной ненависти.

Через пару минут всё было кончено. Наша четверка, запыхавшаяся, в помятой одежде, стояла среди разбитой мебели и осколков. Фанаты, кто мог, уползали к выходу. Хозяин забегаловки с ужасом выглядывал на нас из-за стойки.

Я подошел к столу, откуда мы начали. Наша еда была размазана по полу. Я вздохнул, подобрал одну уцелевшую сосиску, отряхнул её и откусил.

— Ну что, — сказал, пережевывая. — Похоже, обед отменяется. Придется есть по дороге.

Мы вышли на улицу. Дождь почти прекратился. Хорст, с синяком под глазом, трясущимися руками пытался закурить. Ульрика поправляла волосы, её глаза всё ещё горели. Андреас вытирал окровавленные костяшки пальцев о брюки.

Никто не сказал ни слова. Но в этой тишине было что-то новое. Мы были не просто случайной группой. Мы были бандой. И мы только что получили первое боевое крещение. Глупое, грязное, бессмысленное. Но крещение.

Я сел в машину, выбросив недоеденную сосиску в окно. Она была холодной и невкусной. Похожей на неё было предчувствие того, что всё только начинается.

Глава 11

— Половину всегда нужно заносить бедным и несчастным! — наставительно говорил я, спустя две недели после голожопого ограбления. — Всегда! На наши нужды хватит и половины, а человеческую признательность можно купить либо делами, либо деньгами…

— Но они же всё равно всё пробухают! — прервал меня Андреас.

Он сидел в мягком кресле, в кожаной куртке и новеньких джинсах. Как всегда, одет с иголочки, причёсан и выбрит. Не партизан, а прямо-таки модель на показе. Ну, отчасти за это следование моды он и привлекал молодёжь. Та насмотрелась на грязных хиппи, от которых несло потом и… любовью. И на их фоне Баадер выглядел гораздо выигрышнее.

С ним-то у меня возникло как раз больше всего проблем. Чтобы его прогнуть под себя, пришлось использовать многое из своего богатого опыта. Психологически, морально, где-то лестью, где-то увещеванием, где-то угрозами… В общем и целом, с ним пришлось работать больше всего.