Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 98)

– О-кей, босс, но отдайте мне хотя бы кейс. Я его только подержу…

– Еще есть шутки? Если есть – говори сразу все, мать твою.

– Я немного за вас побаиваюсь, Константин Олегович. Дайте мне кейс, я просто его немного подержу и верну. Честное слова.

– Юморист, мать твою! – рассмеялся Соломонов и двумя вдохами опустошил табакерку.

Наступило оцепенелое молчание.

Молчал Соломонов, молчал и Нилепин. Прошла минута, начальник производства не шевелился, замерев как восковая фигура. Его взгляд утсавился в одну точку, глаза остекленели и не моргали. Почувствовав себя не в своей тарелке, Лева Нилепин помахал перед своим шефом рукой, пощелкал пальцами – от застышего Соломонова не последовало никакой реакции. Вообще никакой.

– Константин Олегович, – тихонько позвал его Лева. – Константин Олегович…

Не моргая Соломонов выдавил из себя бормотание монотонное как мычание олигофрена.

– Ты опять за мной, ангел… Ты бесполый… Не хочу… Не надо за мной… Мать твою… В твоем раю скучно, я не хочу… Я не хочу слушать арфу, мне не нравится… Давай потом… Не хочу, мать твою…

Соломонов стал медленно заваливаться назад.

Нилепин стоял с открытым ртом, но вместо того чтобы удержать своего начальника Лева зачем-то тремя пальчиками взял из его рук опустевшую табакерку. Константин Олегович Соломонов грохнулся на спину.

На этот раз его не вырвало. Он разбил себе голову о бетонный пол.

А Нилепин так и остался стоять с табакеркой, держа ее тремя пальцами как церковную свечку.

– Константин Олегович, – пробормотал он и заглянул в мертвые глаза Соломонова, – вы чего, умерли, что-ль..?

14:53 – 15:17

Сперва он пошевелил руками, потом повернул голову. Долго, пожалуй, дольше чем хотелось бы, он не мог сфокусировать взгляд и в какой-то момент испугался отслоения сетчатки на обоих глазах. И не мудрено. От такого удара глаза вообще могли бы выскочить из своих мест. Все вокруг было размыто и двоилось, но постепенно Женя Брюквин стал осознавать, что лежит на жестком полу неудобно повернув голову на бок. Изо рта текла кровь и образовывала растекающиеся ручейки, быстро прокладывая себе русла в пыли бетонного пола. Женя наблюдал за кровавыми ручьями как-бы со стороны, не связывая их с собой. Боль была. Острая пульсирующая, но не такая, чтобы затмевало сознание. Похоже Женя Брюквин переступил болевой порог, во всяком случае боль не являлась главенствующим чувством в его организме.

Его распирала глубочайшая обида, ему было чудовищно стыдно за то, что его так подло ударили. Он постарался приподняться и ему это удалось. Ноги держали его, руки помогали, машинально цепляясь за сборочные столы и балки стеллажей. Голова кружилась, но вскоре Женя смог увидеть мелкие детали обстановки. К нему возвращалась функция фокусировки, это обнадеживало. Он помотал головой и потрогал нижнюю часть лица, там где, как ему казалось, взорвалась небольшая граната которую он перед взрывом накрепко сжал зубами. Фигуральная граната раскурочила ему всю плоть, оголив каждое нервное окончание. На прикосновение нижняя часть лица отзывлась резкой острой болью, принуждающей Женю взвывать и пускать горячие слезы. В глазах вспыхивали радужные блики. Нет, лучше не трогать и благодарить шоковое состояние, из-за которому боль пока не сводила его с ума и не заставляя против воли помышлять о суициде.

Кровь заливала его шею и одежду, он не знал как ее остановить. Она заполняла его рот, он пускал длинные вязкие кровавые слюни, боясь глотать, так как любое напряжение челюстных мышц выводило Женю из себя и у него аж сотрясалось все тело. На одном таком глотке он подавился и покашлял. И повалился на какой-то станок, забрызгав его кровавыми слюнями и долго выл в пустоту мертвого цеха. Он утер слезы и попробовав языком ощупать то, что раньше было ротовой полостью – рваное мясо, осколки зубов, хрустящие хрящи. Челюсть была словно совсем не его, нечто совсем незнакомое, потерявшее прежнююю геометрию и еще она почти не двигалась, прикус изменился. Он не мог поставить ее на место. Проще говоря – Женя Брюквин не мог ни жевать, ни просто сжать зубы. Зубы были как будто не на своих местах и не сходились при сжатии, а сам рот отзывался резкой болью даже на самое мягкое прикосновение языка.

Брюквин долго и кропотливо выковыривал языком и пальцами три раскуроченных зуба, выплевывал костные крошки и мычал от боли. И говорить у него не получалось, выходили какие-то несуразные отвратительные звуки.

Он обо что-то споткнулся, едва не упал. Куда-то напрвился, но остановился. Брюквин закружился, стараясь скоординироваться. Его окружали сборочные столы, поддоны с деталями – нарезанными филенками, брусками, штапиком, поперечками и стоевыми, стеклом и зеркалами, поддоны с собранными дверными полотнами, коробки со специальными клеем и герметиком, еще какие-то коробки и различное оборудование для сборки и склейки. Женя переводил шальной взгляд с одного предмета на другой, вращал глазами и мычал. Он был один. Вокруг были только оборудование и детали, но мужчина не видел ни одной движущейся фигуры. Его оставили одного и он еще не знал, что делать дальше, куда идти и как использовать это свое одиночество. Сколько времени прошло с того момента, как его ударил кто-то, в ком он успел смутно узнать того молодого типа, с которым сегодня его неоднократно сталкивалал судьба. Они даже боролись в стеклянных осколках за обладание огнестрельным оружием. Неужели этот тот самый юнец? Как ему удалось так подло и незаметно подкрасться к нему сзади? Как же Женя проглядел его?

Женя закрыл глаза.

Вот тебе и грабанул двух человек с фабричной кассой! Вот тебе и сногсшибательное видео с его триумфом! Это не торжество – это позор, который он сам же и снял на видео с мельчайшими подробностями, а в итоге потерял двух товарищей и остался с жирной фигой в кармане и раздробленной челюстью, а вовсе не с заветными деньгами, способными обеспечить ему красивое будущее и исполнение хотя бы части его детских и юношеских мечтаний. Для чего тогда это все было? Для чего он разрабатывал нападение, собирал людей, доставал оружие, рисковал? Жене было обидно до глубины души, он не способен стать лучшим среди грабителей, не в состоянии быть самым молниеносным и дерзким налетчиком – примером для подражания молодой преступной поросли. А вместо этого он ощущал себя самым неудачливым в мире лохом, самым пустоголовым за всю историю преступности дураком! Он не самый лучший – он самый худший! Он – лузер, а для Жени Брюквина это было категорически неприемлемо, он не умел и ненавидел ощущать себя не самым лучшим.

Мучаясь душевными страданиями и сверьез размышляя – столит ли вообще жить после такого дня, он увидел на одном из сборочных столов лежащую женщину. Ту невысокую хрупкую брюнеточнку – мастерицу участка Любу Кротову, что он брал в заложники, но теперь она была мертва. Ее определенно застрелили из огнестрельного оружия, а потом для чего-то положили на стол. Он приподнял ткань с ее лица, смотрел на нее, на кровавое отверстие между плечом и грудью. Потом отвернулся, но сделав полупьяный шаг назад, заметил еще одно тело, валяющееся рядом на полу. Зимняя куртка-аляска, капюшон с окантовкой из искуственного меха, зимняя фуражка с опущенными ушами и очки, одна дужка которых слетела на щеку. И красное пятно в области сердца. Женя и его узнал – тот, кто был с мастерицей Кротовой и о котором она сказала, что он глухонемой. Брюквин замер и осмотрелся по сторонам – кто-то же их убил. А кто если не начальник производства по имени Константин и по фамилии Соломонов? Во всяком случае – не Женя Брюквин. «Надо-же… – мелькнуло в голове у изувеченного преступника, – а этот Соломоныч – страшный человек! Проклятье! Да он даже не хуже меня! По одному выстрелу на каждого, ковбой кучерявый!»

Других мертвецов Женя не нашел, зато рядом с глухонемым обнаружил свой пистолет и тогда уже совсем потерялся в догадках – кто кого пристрелил и почему у глухонемого брюквинский пистолет.

Не имея, впрочем, плана дельнейших действий, Женя нагнулся и подобрал оружие. Проверил – был сделан только один выстрел. Тогда он быстро похлопал себя по карманам, вспомиая где держал дополнительную обойму. Ее не было, значит кто-то уже обыскал его и перезарядил оружии. Глухонемой? Ведь пистолет был у его руки. Тогда кто и как пристрелил самого глухонемого, если у Соломонова оружие с холостыми патронами?

Женя сжал рукоять пистолета. Опираясь на столы и станки он плелся куда-то вперед, перерабатывая новую для себя установку. Он потерял все! Он не приобрел ничего! Ни рубля, ни жалкой копеечки! Он поднял руку и дотронулся до лба, надо же, а видеокамера-то еще одета на лоб и совсем не сдвинулась, смотрит вперед и Женя предположил, что она может еще и работать. Пусть так, пусть она еще записывает все происходящее, для Жени Брюквина это стало безразлично, потому что позже, когда он выкарабкается из этой проклятой фабрики, он начисто сотрет все записанное. Сотрет без остатка. Сотрет все. Исходя из этой установки он и не стал снимать камеру сейчас, ему это было неохота, а точнее сказать – совсем неважно. Ему не хотелось даже поднимать руку ко лбу.

Внезапно из звенящей тишины мертвого цеха до Брюквина донесся разговор и Женя поспешил на него. Разговор был отчетливо слышен в пустом цехе и Женя, не забывая о мерах предосторожности, относительно быстро вышел на разговаривающего. Прячась за станками и оставаясь всегда чуть позади, Женя перебежками следовал за двумя обнаруженными мужчинами. Один – высокий и кучерявый – был начальник производствыа Константин Соломонов (такая, кажется, была его фамилия) – его главный, основной и единственный конкурент. Это его Женя должен был ограбить еще несколько часов назад, у него отобрать фабричные деньги. Это его они искали с Максимилианом Громовержцем и Точилой. Вторым из разговаривающих (а вернее сказать – слушающий) был молодой пацан, с которым судьба уже многажды раз сводила Женю. Раненый в брюхо юноша, которого Брюквин хотел бы кончить не меньше чем Соломонова. Женя поспешил за разговаривающей парочкой, преодолевая извилистые закоулки, созданные цеховым оборудованием и вспоминая, что уже бегал сегодня утром по этому маршруту в сопровождении своих менее удачливых компаньонов. Для преследуемых он оставался невидимым, хотя высокий Соломонов то и дело останавливался и вертел головой как радаром на морском берегу. В такие минуты Женя молниеносно падал вниз и прятался за близстоящим оборудованием. Однажды он так неудачно бухнулся на пол, что ударился челюстью и едва не свихнулся от адской боли. Это был единственный момент когда Брюквин чуть-чуть не упустил преследуемых. А Соломонов не замечая спешащего за ним Брюквина в сопровождении молодого гаденыша с простодушым как у младенца взглядом двигался в ту сторону, в которой предположительно был выход из цеха. Насчет выхода Женя был не уверен, он и сам бы многое отдал за то, чтобы получить в руки план производственного цеха, но предположительно, выход был в той стороне куда спешили начальник производства и его молоденький сопровождающий, спотыкающийся на каждом шагу от раны в животе, не позволяющей ему выпрямиться в полный рост и вообще передвигаться стремительно и проворно. Если бы не он со своим ранением, начальник производства уже покинул был цех. «Эх ты, – мысленно поблагодарил молодого Женя Брюквин, сам с трудом передвигая ноги, – если бы не ты, твой шеф давно бы уже скрылся с фабрики, ты для него как прикованная к ноге гиря. Это мне на руку».