Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 100)

– Не шевелись! – крикнул он молодому пареньку и захлебнулся от боли во рту. Его изуродованная челюсть! Она почти не двигалась и каждое произносимое слово отзывалось у Жени такой вспышкой боли, что он готов был лезть на стенку, но, разумеется, ни показывал это ни единым мускулом на лице. Его речь была невнятной, схожей с собачьим лаем или криком глухонемого. – Стой!

Пацан под его дулом медленно повернулся и Женя не без ехидного злорадства подумал, что молокосос сейчас наваляет в штаны – такое у него было лицо. Юноша был жалок и слаб, это было очевидно. Он сутулился и инстинктивно прижимал локти к животу из которого обильно сочилась кровь, пропитывая одежду так сильно, что даже Жени с его раздробленной челюстью стало немного жаль беднягу. Должно быть ему требуется хороший хирург.

– Кейс! – гавкнул Женя, выплюнув это слово с кровавыми слюнями. – Клади! На пол!

Лева не сделал этого, наоборот он крепче прижал кейс к груди прикрываясь им как щитом.

– Кейс! Клади! На пол! И уходи! – приказывал Брюквин. – Клади и уходи!

– Хер тебе! – неожиданно выкрикнул молодой человек.

– Убью! – предупредил Женя.

– Бабло мое! – не сдавался Лева. – Понял?

– Кидай кейс! – ох, как же больно было говорить Брюквину. Это было последнее предупреждение, Жени было невыносимо выговаривать слова. – И можешь уходить! Иначе убью!

– Не отдам! Мое!

– Уйдешь живым! Кейс бросай!

Но юноша решил по-своему. Резко развенулся к двери и схватился за ручку, намереваясь успеть выскочить с деньгами наружу.

Женя Брюквин не бросал слов на ветер, тем более, что они давались ему с таким трудом. Он исполнил свою угрозу. Он убил пацана Леву одним выстрелом, попав тому между лопаток, прямо в букву «З» в надписи на спине красной куртки «Фрунзенская птицефабрика №1». За этой буквой у юноши шел позвоночный столб, разорвавшийся в две половины. Пацан прижался грудью к закрытой двери и осел на пол.

– Я же предупреждал, – проговорил Брюквин вполголоса. Он не мог не выстрелить, ведь он же налетчик, грабитель и эта продолжает фиксировать видеокамера у него на лбу.

Ну теперь уж точно все. Женя не торопясь подошел к убитому им пареньку и отобрал кейс себе, на всякий случай размозжив юнцу голову контрольным выстрелом. Глубоко вздохнув, Брюквин отошел немного в сторону от двери, чтобы заглянуть в кейс и удостовериться в наличии в нем того ради чего он долбится тут с раннего утра, потому что открывать кейс на улице в сильную метель было чревато тем, что ветер мог подхватить и унести все деньги в стратосферу. Поставив кейс на пачку ДВП он понял, что чтобы открыть его ему понадобиться что-то отстрое. Подошла какая-то тонкая стальная деталька от стоящего рядом раскроечного станка. Недолго поковырявшись в зещелках Брюквин выломал замочки, отшвырнул острую детальку и распахнул кейс готовясь поглотить глазами кучу денег.

Но ожидания не соответствовали действительности. Сперва Женя не мог поверить своим глазам и закрыл крышку кейса, мысленно сосчитал до десяти делая ровные глубокие вдохи-выдохи, потом открыл ее вновь.

Денег-то не было. Кейс был набит газетами.

– Как это… – не понимал Женя Брюквин и машинально загреб в пятерню несколько газет, проверяя – не под ними ли деньги. Под верхними газетами были другие газеты, под другими – дно кейса. – Это как так…

И вдруг что-то налетело на него сзади, от неожиданности Женя упал вперед на раскроечный станок и ударился челюстью. Мир на время заволокло взрывной болью, а когда Женя стал более-менее осознавать, что вселенная состоит не только из боли во рту, но из чего-то еще, он открыл для себя что сидит на бетонном полу с заломанными назад руками. Кейс с рассыпанными газетами лежал прямо между его ног. Брюквин дернулся всем телом, потом только руками. Ни фига! Его руки были не просто заломаны назад, они были накрепко зафиксированны к стальной трубе, проходящей по стене. Он задергался, пытаясь освободиться, но у него ничего не выходило. Только что-то больно впилось в кожу на его запястьях.

Тогда он увидел, что его видеорегистратор слетел с головы и теперь лежал на полу волею судьбы повернувшись так, что глазок смотрел точно на Женю.

Когда в поле его зрения появился кривобокий старичок, Женя задергался с новой силой и угрожающе замычал, переходя на шипение, но на старикана это не произвело должного эффекта. Приблизившись к Брюквину с такой стороны, чтобы не попасть в объектив включеной камеры, старик ткнул Женю кулачком в челюсть, а когда Брюквин справился с искрами под сомкнутыми веками и распахнул ошалевшие от боли глаза, то увидел как обе его ноги уже охвачены металлическим хомутом. Не дав Брюквину опомниться, вонючий старикашка крепко-накрепко затянул хомут отверткой и Женя понял, что точно таким же металлическим хомутом его руки прикованы к трубе и освобождаться от такого захвата будет бестолково. Разорвать или сломать такие хомуты одной человеческой силой нереально, тут нужна отвертка или хорошие ножницы по металлу.

Женя Брюквин задергался и замычал. Говорить он уже не мог совсем.

– Посиди тут, – произнес жалкий с виду старичок, обтер рукоятку отвертки об грязную ветхую одежонку и положил инструмент на раскроечный станок рядом с Брюквиным. Женя с наполненными слезами глазами наблюдал за старикашкой. – Не боись, не умрешь, – заверил его дедушка. – Я не убивец. Посидишь – подумаешь, может поумнеешь. Прощай, жди первых гостей и думай. Думай о себе, думай о Боге. Бог – есть дух, Бог – есть слово, Бог – есть человек, Бог – есть ты! Тело твое – храм. Дух божий живет в тебе, оживотворяет тебя. Бог в каждом из нас и в тебе тоже. Может и доживешь до первых визитеров. Напомню, что рабочий день начнется завтра в восемь, но первые работяги приходят раньше. Сиди – думай.

Дед, обойдя мертвого парня Леву, вышел на улицу, на мгновение запустив в цех ледяной порыв ветра со снегом, а Женя Брюквин, осознав свою безвыходность заскулил в голос. Но через несколько минут старик вернулся с изменившимся лицом. Опять обойдя парня Леву, он встал перед Женей, но так, чтобы лежащая на полу камера опять не смогла видеть его. Дедушка плакал и произнеся только одну фразу: «И Аркадьич туда-же!», медленно заковылял на кривых ногах в глубь мертвого темного цеха. Женя умоляюще смотрел ему в спину и скулил. Старик, шаркая ногами, медленно исчезал в цеху, сливаясь с сумеречной обстановкой, будто растворясь в самом помещении.

А не выключенный видеорегистратор продолжал бесстрастно снимать дальнейшие двеннадцать с четвертью часов одиночества несостоявшегося самого наилучшего налетчика, включая и медленную мучительную смерть задохнувшегося от газа Жени Брюквина.

15:41 – 16:47

Печаль переполняла мое сердце, глубокая как шахта и черная как уголь. Черная дыра печали! Она заполнила меня всего, не оставив во мне места для иных чувств, я был ею поглащен. Одна из моих жизненных доктрин гласит, что в минуты чьей-то смерти надо не горевать, а радоваться тому, что душа покойного переноситься в царствие Божие и что вскоре он переродиться в новое тело и будет жить заново. Мне ничего в этой жизни не надо, только бы неразуверитья в этом, только эта надежда на скорое воскрешение душ усопших удерживало мои глаза от слезотечения, а рот от рыданий. Все в руках Божьих. Ему только одному решать – кому сколько уготовано в этом мире. На мою долю, почему-то, оказалось больше, наверное, Господь карает меня лицезрением чужих смертей. За что, Господи, караешь меня такой длинной мукой, отчего не приберешь к себе и не наградишь перерождением? Караешь меня мукой терпения? Испытываешь мой дух? Ну и как, по-твоему, Боже, оправдываю я твои надежды? Сколько, Боже, ты уготовил мне еще дышать в этом страшном несправедливом мире, в мире заблудших душ и ложных истин? В мире где царствуют грехи сребролюбия, зависти, блуда, гордыни, униния и гнева. Уныние! Вот грех первейший, грех к которому я близок как никогда ранее и я готов на многое, даже на еще несколько долгих лет существования в своем уродливом теле, лишь бы не поддаться ему, как некогда поддался греху сребролюбия.

Я вздыхал и плелся по цеху как призрак. Был бы я христианином или католиком, я бы мог уподобить себя с пробудившимся и шатающимся по погосту духом мертвеца. Я искал выживших, я отчаянно молил Господа найти хоть кого-то. Я сравнивал себя с солдатом, выжившим на поле боя после ожесточенного сражения, с солдатом, который очнулся и бродит среди своих убитых сослуживцев. Я до корней волос убежденный пацифист и ничто не заставит меня взять в руки оружие, когда-то, когда я был еще молодым, меня не взяли в армию в первую очередь по моим религиозным убеждениям, а уже во вторую очередь из-за физическх изъянов. Я никогда не носил военную форму, не стрелял, вообще не поднимал руку на ближнего своего, и поэтому мои сравнения себя с солдатом чисто умозрительные.

Прихрамывая и кособочась я в абсолютной тишине совершал обход цеха, каждого квадратного метра, заглядывал во все углы и распахивал все двери и горе сжимало мое измученное сердце. Каждое новое обнаруженное мною тело заставляло съеживаться мое естество и повторять одно и то же: «Да сколько же их, Господи!»

Левушка Нилепин у выхода. Друг Аркадьич в своей кочегарке. На проходной неизвестный мужчина, забитый лопатой.