Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 101)
Неподалеку от 4-ех стороннего фрезеровочного станка под кран-балкой я увидел грузное тело женщины. С трудом перевернув ее на спину я так резко отпрянул назад, что споткнулся и упал. Зинуля Сферина! Она-то что тут делала? Помочь ей было невозможно.
Дальше мне приходилось только считать и не сбиваться со счета. Уже виденный мною до этого лысый незнакомец у станка ЧПУ, молодой охранник под дизельным автопогрузчиком. Отсеченная голова Августа Дмитриева! О Боженьки! У сборочных столов Любушка Кротова и еще странный глухонемой в очках. Потом я нашел мертвого Константина Соломонова и на этот раз он точно был мертв. Когда успел? Еще один неведомый мною несчастный на стекольном участке – весь изрезанный и пристреленный, а неподалеку наша бывшая главная бухгалтерша Оксаночка Альбер. И, о, Бог ты мой, – Юронька Пятипальцев! Тебя-то за что так? Ты же добрейшей души человеком был! Я уже не удивлялся, когда нашел повешенного Степушку Коломенского. Только горестно покачал головой и загнул очередной палец (пальцы на обоих моих руках кончились еще на Кротовой и я начал загибать их по второму кругу). Я осмотрел каждого и только после того как признал невозможность помощи никому, я повернул стопы к металлической лестнице, ведущей на второй этаж, называемый еще антресольным. Мой скорбный путь пролегал через поваленный стеллаж с рассыпанными бобинами пленки, вот тут я не так давно находил мастерицу, а вон там чуть в стороне – начальника производства. В то время они оба еще были живы, теперь они лежат в других местах.
Среди прочего на полу валялся сейф из кабинета Соломонова, я подошел к нему и не без труда поднял на руки. Сейф был не закрыт, толстая дверца свободно болталась на петлях, а внутри, как и следовало ожидать, царствовала пустота. Я точно знал, что в этом соломоновском сейфе помимо рабочих документов, с содержанием которых меня никто бы никогда не познакомил, и чего-то еще хранились деньги приносимые Оксаной Альбер за день до выдачи зарплаты работникам предприятия «Двери Люксэлит».
Воздав благодарственные псалмы Богу за то, что оставил мне крохотную толику сил в моих кривеньких руках, я понес сейф по лестнице на антресольный этаж. Сейф мне чудился стопудовой гирей, он тянул вниз и поднимание по ступенькам мне казалось восхождением Иисуса Христа на Голгофу. Я кряхтел и тужился, истекал потом, вниз тянул не только остроуглый сейф, но и старая толстая телогрейка, под которой мое старенькое измученное жизнью тельце как могло выжимало из себя последние силы. Я полз как раненая черепаха, но спустя, как мне показалось, целый час, я достиг-таки площадки антресольного этажа и с грохотом поставил сейф. Сам сел на него и долго приходил в себя разминая побелевшие пальцы и утирая взмокший лоб и шею. Если бы я был курящим, я бы закурил. Наконец я встал и вновь, подобно штангисту-тяжеловесу, взял сейф в руки. Шаг-шаг-шаг, другой бы на моем месте уже давным-давно справился с этой работой и разве что лишь сбил бы дыхание. А мне же с моей комплекцией и преклонным возрастом, с моей раненой спиной, отзывающейся на каждый шаг уколом боли, с моим физическим и моральным истощением – мне это стоило поистине невообразимых трудов.
Приближаясь к распахнутой двери кабинета начальника производства, я услышал мелодию, издаваемую мобильником, но вскоре она оборвалась на полутакте. Еще я увидел, что прямо напротив кабинета выломаны перила, а из самого кабинета вытекает и капает вниз в цех розовая жидкость. Если это была кровь, то ее было черезчур много, а если вода, то почему она красная? Дотопав до кабинета я, не отпуская сейфа из дрожащих рук, взглянул через пролом вниз в цех. Все было как обычно – станки и оборудование стояли на своих местах, а множество утраченных значение стен и натянутых из рекламных биллбордов перегородок с хаотично расставленными бесконечными поддоннами с дверными полотнами на разных стадиях сборки превращали большое помещение в некое подобие муравейника, где в рабочее время люди суетились между всем этим хозяйством, куда-то торопились, работали, возили тележки, обслуживали станки, тут же отдыхали в перекуры и ели в обеденное время.
С высоты мне было хорошо видна значительная часть цеха и я нашел взглядом несколько мертвых тел, в частности Люба Кротова лежала на сборочном столе прямо перед моими глазами, отсюда же были хорошо различимы ноги в камуфляжных брюках под колесами дизельного погрузчика. Я видел пресс и стиснутого в нем Юрку Пятипальцева. Вон там с той стороны, где вход на лакокрасочный участок должно висеть вытянутое в струнку тело Коломенского, а вон там совсем с другой стороны лежал труп Сфериной. Та часть цеха отгорожена почти полностью и где-то там, куда мое зрение не может заглянуть сейчас сидит очень нехороший человек с разбитой в крошево челюстью, смотрит на пристреленного им беднягу Нилепина и, как я хотел бы надеятся, разговаривает с самим Господом Богом без посредников.
Я отвернулся.
Разум мой, полностью преданный Богу, приказывал радоваться тому, что Господь призвал их к себе и вскоре даст возможность прожить новые жизни на новых более высоких уровнях. Я обязан радоваться за них, они отмучились здесь, ушли, а я остался. И сколько мне еще предстоит ковылять по этому миру – то мне не ведомо, то ведает лишь Бог. Ему виднее. Если я остался значит угодно ему преподносить мне еще испытаний, которые я обязан буду преодолевать. Что-ж… Я готов. Значит так надо.
Из приоткрытого кобинета вновь зазвучала уже знакомая мелодия мобильника. Вздохнув так глубоко, как позволяло мне раненое легкое и тянущий вниз железный сейф я вступил в кабинет начальника производства Константина Олеговича Соломонова. Мелодия замолкла. Перешагнув порог, я так и застыл на месте, забыв о тяжести удерживаемого груза. Мои догадки частично подтвердились – в кабинете царил разгром. Я так и предполагал, поэтому не сильно удивился раскиданным стульям и сдвинутому столу. Это мною предвиделось, но вот чего я не мог ожидать, так это залитый кровью пол, причем ее было так много, как могло бы быть, если бы в кабинете устроили бойню крупного рогатого скота. Кровь заливала пол сплошным озерцом, замерзала под действием ледяной вьюги из распахнутого окна, вытекала наружу и капала с антресольной площадки вниз в цех. И все что упало на пол – бумаги, канцелярские принадлежности, различные мелочи – все это плавало в кровавом пруде, впитывая алую жижу и примерзало к своим местам ледяными корочками. Стоял животный сладкий запах, меня замутило, а по спине побежали крупные мурашки. Что тут могло случиться, откуда столько крови?
Вдруг я наткнулся на лежащее на полу тело и оцепенел от ужаса. И он здесь! И его Боженька призвал! Продолжая держать тяжелый сейф в побелевших от напряжения ладонях, я не мог оторвать взгляда от тела в красной лужи. Он конечно много кровушки выпил у рабочих, это факт, но не могло же так случиться, что вся эта кровушка накапливалась в нем как в бездонном бурдюке пока он, в конце концов, не лопнул? Такого не могло быть, тем более, что выпитая кровь рабочих имеет фигуральный смысл.
Даниил Даниилович Шепетельников. Хозяин, владелец, местный князь, генеральный директор. Он лежал с распахнутыми глазами, в которых навсегда застыла нанависть ко всему миру и более всего к тому, кто медленно убивал его. Из одного глаза с оцепеневшим зрачком вытекла и замерзла кровавая слезинка. Очки слетели на щеку, а сама щека расцарапана и из приоткрытого в беззувучном крике рта виднелись прогалы выбитых зубов. Вымокшее в воде и крови тело Даниила Данииловича замерзло, обледенело.
При жизни, признаюсь, он мне был несимпатичен, он по правде сказать, делал все от него зависящее, чтобы поддерживать по отношению к себе предельно негативное мнение. Его не любили и в отличии от Соломонова – не уважали и в грош не ценили. Но никто никогда не желал Шепетельникову смерти, тем более не решился бы поднимать на него руку. Рабочие просто игнорировали его, принимая его как неизбежную данность. Но кто решился поднять на него руку и выжать столько кровищи, сколько и в человеке-то не может уместиться? Кто-то из тех, кто сам теперь лежит в цеху без дыхания? Очевидно, тот кто вскрыл сейф и взял деньги. Неужели Соломонов? Но это кабинет Соломонова, а Шепетельников сюда вообще редко заходит, он боиться вдыхать чужой воздух и безвылазно обитает в своем замкнутом кабинете в отдельно стоящем офисном здании, что располагается слева от проходной.
Я водрузил сейф на край писменного стола, за которым еще вчера сидел и работал Константин Олегович. Корочка льда хрустнула под металлом и рассыпалась холодными хрусталиками. На столе в беспорядке было разбросано замерзшее от влаги и мороза то, что должно было быть на своих местах (в этом отношении Соломонов слыл аккуратистом). Уже знакомая мелодия зазвучала опять и на этот раз я увидел, как из-под растегнутой зимней куртки у Даниила Данииловича светится его мобильный телефон, его уголок выступал из внутреннего кармана и я, поддался искушению и осторожно, касаясь гаджета кончиками двух пальцев как пинцетом, чуть-чуть вынул его. Мне стало любопытно кто-же мог названивать моему бывшему боссу. На светящемся экранчике горела фамилия «МОГИЛЕВИЧ В.А.». Я отпустил телефон и он, нырнув обратно в замерзший карман, умолк. Могилевич В.А. так и не дозвонился до Шепетельникова Д.Д. Я невольно усмехнулся, припоминая эту фамилию. Уж не Виктор Анатольевич ли это, не областной ли это прокурор? Вот прокурора сейчас как раз не достает, это уж точно!