Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 94)

И вдруг случилось нечто страное и страшное. Не успел Соломонов закончить мысль как очкастый незнакомец, сидящий между стариком Авдотьевым и Левой Нилепиным и на которого Константин Олегович то и дело смотрел с подозрением, резко вскочил на ноги. Этот глухонемой незнакомец, чье имя никто из присутствующих так и не узнал и который выглядел и обозначал себя как улыбающийся дурачок, закричал человеческим голосом. Все обомлели, особенно Соломонов. А незнакомец сделал несколько больших шагов, обошел стол с покоящейся на нем мертвой Любой Кротовой, и схватил пистолет. Соломонов даже не успел как-то отреагировать, когда незнакомец вскинул оружие.

– Э, уважаемый… – забормотал Константин Олегович, вмиг забыл о двухсторонних дверях. – Ты это…

Незнакомец был страшен, у него дрожали руки и подбородок, тряслась кожа на лице. Глаза были безумны и таращились из-за очков как яичница-глазунья с тарелки. Он сжал пистолет до побеления пальцев, что-то неразборчево произнес дрожащим голосом, прижал дуло к собственной груди и нажал на спусковой крючок.

Выстрел разнес его сердце и пробил грудь на вылет. Незнакомца отбросило назад и больше он не двигался.

Прошла минута молчания.

Вторая.

Трое оставшихся медленно и боязливо приподнялись со своих мест и приблизились к трупу.

– Мать его… – тихо произнес Константин Олегович. – Кто это был вообще?

– Жаль, что я его первый раз видел, – досадовал Нилепин. – Иначе бы ответил вам за тысяча восемьсот рублей. Даже за пятикатку ответил бы.

– А за бесплатно, мать твою, ответил бы?

– Да что гадать? Я его все равно не знал. Придурок какой-то!

14:30 – 14:46

Я смотрел на несчастного человека, пустившего себе пулю в сердце. Я смотрел на него, на этого бедняжку, волею Бога попавшего в этот фабричный ад. Смотрел как он безвольно грохнулся на пол, как его рука выпустила сделавшего свое дело пистолет и тот с металлическим скрежетом заскользил по бетону. Как человек дернул кадыком и застыл с раскрытым ртом и остекленевшим взглядом. Его сердце разорвалось мгновенно, крови почти не было, лишь красная влажная дыра в одежде.

Я знал его. К сожалению великий Боженька в свое время свел меня с этим человеком и подверг меня испытанию искушением, которое я когда-то с треском провалил. Бог подослал мне Никиту Вайнштейна как ветхозаветного змия Адаму и Еве. Я, конечно, не верю в Библию, но сравнение, на мой взгляд, удачное. Я согрешил и провинился перед своим Боженькой, мне невероятно стыдно и я даже и не надеюсь отмолить свой грех. Я ничтожен. А теперь Бог испытал самого Никиту. Вот ведь как все сложилось. Господь испытывает нас, пробует нашу веру, и, увы, люди не проходят проверки. Люди заблуждаются в себе, мечутся, выбирают чуждые идеалы и неправильные приоритеты. Не могут понять истинность единого Бога, не хотят понимать, не желают, придумывают сказки, идут на поводу ошибочным суждениям. Мне хотелось скрикнуть Никите: «Видишь? Теперь ты видишь?»

Вистину миром правят деньги! Эти мерзкие бумажки, не приносящие ни секунды счастья ни тем, у кого их в избытке ни тем, у кого их нет. Первые ведут нескончаемую войну за них, днем и ночью мучаясь измышлениями, как бы приумножить и не потерять. Вторые завидуют первым, испытывают неприкращающую ненависть и злобу к богатым и ежесекундно думают о том, где бы заполучить деньги, у кого бы их заполучить – у толстосума, или у такого же бедного как он сам, чтобы хотя бы на их фоне почувствовать себя немного богаче.

Я тяжело вздохнул и ответнулся от Никиты. Ему уже не помочь, он сделал свой выбор сам, а мне остается лишь надеятся, что Боженька смилуется над самоубийцей и освободит Никиту от звериного обличья в следующем воплощении. Я простил Никиту, простил давно, ведь в том, что когда-то я пошел у него на поводу – виноват не он, а я. Он был лишь божественным орудием испытания. Я не держал на него зла, в противном случае, я бы не стал умалчивать о его появлении в цехе и несомненно донес бы Константину Олеговичу об истинной личности притворяющегося глухоненмым дурачком. Я не стал этого делать, я пощадил Никиту, зная, что, узнав о том, что в цехе резидент конкурирующей комапнии, Соломонов не станет щадить молодого человека. Константин Олегович мог бы и убить Никиту. Сегодня в цеху твориться настоящее чистилище и каждый готов уничтожить каждого. Это ужасно, и я не хочу в этом учавствовать. Я не хочу, но поневоле влип в эту кровавую грязь. Бог опять испытывает меня на прочность духа.

Опять.

За моей спиной Левушка Нилепин говорил что-то о том, что нужно убежать из цеха, скрыться пока не поздно, но Константин Олегович упрямился. Не смотря на множество смертей в стенах его фабрики, он по-прежнему хотел найти деньги. Дурак! Деньги – зло! Какие еще надо доказательства? Сколько еще человеческих бусинок должно быть нанизано на ожерелье смерти? Каково должно быть количество человеческих жертвоприношений на денежный альтарь Золотого Тельца? Я не смотрел ни на Левушку, ни на Константина Олеговича, не хотел. Они о чем-то говорили, даже спорили, но я не прислушивался. Приоритетным моим желанием было как можно дальше исчезнуть от сюда, отстраниться, стереть мою причастность ко всему происходящему. Как это паршиво! Меня физически коробило только от слова «деньги», произносимое Константином Олеговичем с таким твердым нажимом в голосе, что могло показаться, что он намеревается покинуть фабрику только если в его руке будет зажата ручка проклятого кейся с проклятыми деньгами, пропади они пропадом!

С несчастного суицидника Никиты я перевел взгляд на покоющуюся на сборочном столе Любушку Кротову. Она лежит мертвая с раскуроченной выстрелом плотью. Лежит на сборочном столе, на котором рабочие-сборщики собирают из деталей дверные полотна, вставляют рамки и стекла, лежит как на прозекторском столе в морге. Точно так же лежала моя дочь, когда меня пригласили на опознание. Ей было двадцать два года, она была одной из пяти жертв терракта, ответственность за который взяла на себя какая-то исламистская организация, название которой я не хотел запомнить и тем более повторять спустя годы. Моя доченька оказалась жертвой войны мусульман против христиан, при том, что, как и я являлась убежденной духоборкой-пацифисткой и сторонилась и тех и других.

Я вытер выступившие слезы. Я никогда не плачу по усопшим, это ни в моих принципах. Наоборот, я даже радуюсь, я даже завидую и жду своего часа, но воспоминание о доченьке всегда вызывает такую сильную горечь утраты, что хочется выть во весь голос. Ничего не могу с этим поделать.

А где-то за моей согбенной спиной Константин Олегович что-то упрямо доказывал молодому Левушке. А юный Левушка уши-то и развесил, слушает. Он, простодушный юнец, все еще не повзрослел и, кажется, до седых бровей останется с подростковым менталитетом. У него в голове какие-то юношеские глупости, фантазии, ну что-ж, он молодой, ему простительно. Хотя такие люди как он не взрослеют, у них всю жизнь детство играет в одном месте, которое мне неприлично озвучивать.

И даже сейчас, когда надо рвать когти или элементарно звонить в полицию, Левушка ведет себя так, будто причастен к какой-то из многочисленных смертей. Во всяком случае, у меня все больше усиливается подозрение, что он имеет прямое отношение к тому несчастному, что лежит с простреленным темечком у станка ЧПУ. И почему-то Левушка прятался именно за этим станком. Я начинаю думать, что дело там было не только в том, что станок ЧПУ был родным для Левушке и он на нем работал. Дело еще в чем-то. Левушка от меня многое скрыл, я быстро это понял, но, конечно, не стал настаивать с расспросами. У меня у самого есть что утаивать, так почему же я склонен полагать, что другие обязаны быть передо мной кристально честными, особенно когда несколько месяцев были убеждены в моей кончине. У нас у обоих, как говориться, руки не чисты. И не только у нас двоих. Тут каждый повязан. И Константин Олегович, и тот с простреленной головушкой возле ЧПУ, и Никита и даже Любушка Кротова. И тот усатый симпатяга с раздробленной челюстью, которого Левушка ударил огнетушителем, явно не рассчитав свои силы.

Я приблизился к нему. Незнакомый бандит. Очередное доказательство деструктивной алчности. Лежит на полу, раскинув руки в стороны. Все что ниже носа изуродовано ударом тяжеленного огнетушителя – рваные щеки, губы, переломаная в нескольких местах челюсть, выбитые зубы. Страх! И это сделал Левушка? Перестарался мальчик. Но это ведь надо было решиться на такое! А если бы в руках у Левушки был карабин, он бы жахнул из него в лицо? А если бы он был танкистом? Раньше я бы никогда не подумал, что такой мальчик как Левушка мог кого-то обидеть или тем более убить. Сидеть за виртуальной игрой по многу часов в день – да! Волочиться за каждой юбкой – да-да-да! Проектировать в голове всякие несуразные выдумки – постоянно! Но быть причастным к настоящему убийству? На Левушку это не походило, но сейчас он ведет себя так, что я сильно засомневался в своих убеждениях.

Вот тебе и мальчик! Мальчик-то уже не мальчик.

Только теперь я услышал, что за моей спиной ведеться спор между Левушкой и Константином Олеговичем. Соломонов, будучи, без сомнений, под воздействием норкотического препарата, строил какие-то планы по отступлению и ретировке из цеха, при этом зачем-то упоминая мировой заговор массонов-иллюминатов, иудаизм и неудобное для запоминания расположение букв в русском алфавите. А Левушка, будучи в своем репертуаре, настаивал на поисках денег. Соломонов утверждал, что все зашло слишком далеко и если они не сделают ноги в самое ближайшее время, то для них это кончиться бедой, что массоны не дремлют, а в полиции применяют новую методику допроса после которой у человека навсегда немеют кончики пальцев и он теряет чувствительность вкусовых рецепторов на языке. Левушка же настаивал на том, что теперь им не помешает ни один человек и что они могут прошерстить весь цех и без сомнения найти кейс с деньгами. Он, должно быть, почувствоавал себя неким искателем зарытых сокровищь на пиратсокм острове.