Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 95)

– Валить надо! – рычал Соломонов. – Рвать когти!

– Давайте еще поищим! – настаивал Левушка.

– Твою мать, тут тебе что – квест какой-нибудь! Это не игра и если ты разуешь глаза, то сможешь заметить несколько трупаков раскиданных по всему цеху! Не знаю, как ты, но мне тут неуютно, я сваливаю. Да, я хотел взять бабло. Хотел! Но теперь уже нет! Деньги деньгами, пусть другой ими подавиться, мать его!

– Константин Олегович, но они же где-то здесь, – не унимался Нилепин. – Давайте вместе поищим, я чувствую они где-то совсем рядом!

– Вот и ищи. Найдешь – считай повезло тебе. А если тебя еще и не повяжут – значит на твоей стороне сам Господь Бог! – начальник производства достал мобильник и посмотрел который час.

– Я один не найду! Давайте искать вместе, а потом я прострелю вам ногу! – брякнул Нилепин своему начальнику, хотя оружие было у Соломонова.

– Ты, мать твою, не охренел ли?

– Или руку. Главное – не задеть артерию и сухожилие. Дайте мне пушку, я знаю куда стрелять.

– Да ты ополоумел? – от возмущения голос Константина Олеговича сорвался на визг.

– Во всех боевиках так делают, – начал объяснять Левушка. – Чтобы отвести от себя подозрения, преступники ранят сами себя и притворяются жертвами.

– Я, мать твою, хоть одним намеком, хоть намеком на намек давал понять, что хотел бы притворяться жертвой или отвести от себя какие-то подозрения? Скажи, я разве говорил об этом? Если говорил, то отчего-же я этого совершенно не припоминаю, а, мать твою? В каком контексте я намекал на это? Когда, мать твою, когда?

– А вы что, хотите быть причастны ко всей этой херне? – Левушка Нилепин обвел руками пространство вокруг себя. Для этого ему пришлось отпустить раненый живот и я увидел, что дело настолько скверно, что без экстренной хирургии тут никак не обойтись. Из кровоточащей раны виднелась часть мятого кишечника. – Мы найдем баблосы, перепрячем их где-то на территории, после этого я простреливаю вам ногу или руку и мы вызываем ментов. Меня калечить не придеться, я уже готов. Видите? – Нилепин убрал одну руку от раны на животе и попробовал улыбнуться, но у него получилось не очень красиво. – Что тут случилось, будут разбираться следователи, а мы с вами будем лежать в больничке, пить соки и сетовать на разгул преступности.

– А старик? – машинально спросил Соломонов.

При упоминании моего имени я вздрогнул. Оба смотрели на меня и не знали, что со мной делать, считая меня определенно лишним в их связке. Я заговорил. Я говорил тихо, монотонно, ни вкладывая в речь никаких эммоций, как бы обстрагируясь от произносимого.

– Константин Олегович, – проговорил я, – вы уйдете если получите свой кейс?

– Если я получу кейс? Откуда ты знаешь, что деньги были в кейсе, старик? Не в чемодане, не в полиэтиленовом пакетике, а имено, мать его, в кейсе?

– Так вы уйдете?

– Естественно! – провозгласил Соломонов. – Какого хера я буду тут торчать с моими деньгами в моих руках? Для того чтобы дождаться ментов, передать бабло им и объясняться как они вообще ко мне попали? Конечно, мать твою, Коля, я исчезну! И никто меня не найдет, ни одна, мать ее, ищейка! Ни один сраный следователь! Знаешь, Коля, с какого дня я разрабатывал план отступления? Если ты, мать твою, задашь мне вопрос с какого дня я разрабатывал план отступления, то получишь ответ, что с десятого августа. С десятого августа, мать его, прошлого года! Со дня рождения моего сынка-дебила, когда я понял, что смотреть на его слюнавую рожу уже выше моих моральных сил. Знаешь, как захотелось исчезнуть? Плюнуть на всех и с кучей бабла жить где-нибудь подальше. И уж конечно, мой план безупречен, мне поможет мой братан. Он сможет…

Я смотрел на трупы: Никита, Любубшка Кротова, усатый бандит. Вокруг еще куча народу оставили свои земные тела. Подробности соломоновских проблем меня не касались, я не желал его выслушивать. Пожалуй, впервые в жизни я осмелился перебить его на полуслове:

– Пойдемте за мной, – гдухо сказал я, решив поставить всему этому ужасу завершающую точку. – Я знаю где кейс.

14:46 – 14:49

Начальник прпоизводства ОАО «Двери Люксэлит» Константин Олегович Соломонов уставился на Авдотьева и долго смотрел на него взглядом, способным довести человека до психоза. У него вдруг пересохло в горле и случилось то, чего бывало в его жизни лишь несколько раз в жизни – он не знал, что сказать. Он сгреб Авдотьева в свои ручищи, взяв жалкого ничтожного старикашку за грудки и оторвав того от пола как ребенка. Морщинистое старческое лицо теперь было точно на одном уровне со всепроникающим взглядом начальника производства. Соломонов смотрел на старичка, пытаясь изучить его, понять в чем загадка этого странного человечка. Глубоко спрятанные под надбровными дугами и кустистыми бровями глаза, впалые губы, лишенный зубов рот, исторгающий противный запах, седеющие густые лохмы, отчаянно жаждущие встречи с парикмехером или хотя-бы с шампунью и расческой.

– Коля, – Соломонов прочистил горло. – Ты хотя бы ориентировочно догадываешься, что я с тобой сделаю, если ты, мать твою, слукавил? На всякий случай, я спрошу тебя конкретно и будь любезен, мать твою, – Константин Олегович говорил так, как если бы медленно давил своим голосом сок из жесткого фрукта, как если бы его голосовые связки превратились бы в тисочки, которыми Соломонов проверял на прочность саму сущность Николая Авдотьева, – ответь мне всего лишь одним коротким словом. Либо это будет слово «да», либо слово «нет». Запомнил? Твою мать, Коля, ты запомнил? Ведь это не очень трудно запомнить даже для тебя, Коленька. Итак, вопрос: ты знаешь где спрятан кейс с деньгами?

– Да.

– Повтори, я не расслышал.

– Я знаю, где спрятан кейс, – произнес Авдотьев.

– Кейс с деньгами?

– Замки сломаны, – коротко ответил Авдотьев и отвел глаза в сторону. – Что внутри не могу сказать…

– Не можешь сказать потому что не знаешь, или, мать твою, не можешь сказать потому что что-то темнишь? Я знаю, ты никогда не врешь, Коленька, это против твоей веры. Скажи мне, что я прав.

– Вы правы, я не вру.

И тут Константин Олегович взорвался.

– Тогда какого черта ты молчал, мать твою!!! Какого черта ты, мать твою перемать, молчал? Я вытрясу из тебя всю никчемную душонку, ты, калека недоделанный, если ты, мать твою, не ответишь мне еще на один простой вопрос. Почему ты молчал все это время, мать твою!!?

– Константин Олегович, – вмешался Нилепин, – отпустите его.

– Пусть ответит! Пусть, мать его, отвтит!!!

– Из-за них, – заговорил старик Авдотьев, – из-за этих денег все зло! Все из-за денег. Деньги – первопричина всего зла на этои свете. Я не хотел, чтобы они достались кому-нибудь из вас. Это ведь украденные деньги. Вы все потеряли своего Бога. Все. Одумайтесь. Оставьте деньги тем, кому они принадлежат…

– Показывай! Показывай, мать твою, где кейс и избавь меня от своих тухлых нравоучений!

– Он в слесарке, я случайно его нашел, – ответил Авдотьев и за это был поставлен на пол. Соломонов даже пригладил его грязную засаленную телогрейку избавляя ее от складочек и мятин. Потом он взял своей рукой как крюком Авдотьева за шиворот и пошел с ним в сторону слесарки.

14:50 – 15:20

Нилепин конечно же поспешил за ними, хотя его никто не звал, но неужели он останеться наедине с тремя мертвецами когда в стороне от него Соломонов будет загребать деньги в одну харю. Конечно Лева не мог не пойти в слесарку. Они втроем оставили место трагедии, где нашли свою кончину сразу трое человек. Двигаясь к слесарке, они миновали несколько станков и вышли к кошмарному месту, ранее никем из них не виданному. Автопогрузчик наехал на человека в форме охранника и подмял того под свое колесо.

Нилепин обмер.

Авдотьев по обезьяньи присел на корячки.

Соломонов выругался и сказал, что это Эорнидян.

Однако наслаждаться зрелищем никому из них было недосуг. Ни слова не говоря друг другу они оторвали глаза от места трагедии и поспешили дальше. Вот еще какие-то красные пятна на полу. Вон кто-то лежит…

Троица уже не просто поспешно шла, она незаметно перешла на горцующий бег, хотя для Нилепина такое передвижение отзывалось сильной болью в брюхе, а Авдотьев спотыкался о свои же кривые полусогнутые ноги и шамкал ими как дворник метлой. Вот она заветная слесарка. За слеллажами, крайний из которых рухнул, раскидав во все стороны бобины с пленкой для кашировки. Нилепин уже был здесь и даже заглядывал внутрь лишенной остекления слесарки, но тогда и подумать не мог о том, что мог наткнуться на кучу бабла. Распахнув дверь Соломонов влетел в слесарку. Тут царил бардак, а пол был усыпан осколками стекла.

– Где? – резко спросил начальник у Авдотьева и тот указал кривым пальцем на скромно стоящий стародревний шкаф, не сгнивший от времени лишь потому, что был из железа. Он был набит всякой всячиной. Слесаря использовали его для хранения того, чем они пользовались нечасто, так что бы можно было упрятать и не доставать неделями, месяцами и даже годами. В числе прочего на одной из полок лежала стопка газет и прочей накапливающейся макулатуры, которые слесаря отчего-то не выбрасывали. Где-то внизу из-под бумажного мусора, если присмотреться и кое-что разгрести и приподнять, виднелся серебристый уголок. Соломонов выпустил Авдотьева и раскопал заветный кейс из бумажного хлама.