Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 88)
– Постой-ка – постой-ка, – перебил его Соломонов. – Мне это померещилось, или ты сейчас сыграл на публику? К чему этот официоз? Ты патологический актер или ты снимаешь все на камеру, что у тебя на лбу? Ну точно, мать твою! У тебя на лбу ведь ни лазерный прицел? Это видеорегистратор, да?
– Как бы то ни было, но я жнаю, что именно за этим же шамым пришел и ты! Ты ведь управляющий? Ты Шоломонов?
– Управляющий? Женя Брюквин, мы не в гостинице! – усмехнулся Константин Олегович. – Моя должность – заведующий производством! А насчет денег… Видишь-ли, мать твою, какая странная ситуация произошла… Ты сейчас прикинулся дурачком и требуешь с меня деньги, при том что именно я намереваюсь эти деньги отобрать у тебя!
– У меня?
– Мне почудилось что ты удивился.
– Если бы у меня были деньги, какого хера я бы жвонил тебе и жвал тебя щуда? – выпалил Брюквин.
– Хм… Согласен… Нелогично… Но, мать твою, и я бы не стал с тобой встречаться, если бы держал бабло при себе!
Оба замолчали, размышляя над сложившимся клинчем, а Вайнштейн переглянулся с девушкой Любой и увидел, как она, объятая ужасом, пялится в одну точку, совершенно не замечая происходившей на ее глазах абсурдной сценки из «Летающего цирка Монти Пайтона». Никита и сам был просто объят страхом за свою жизнь, но его опасения вытикали от вида оружия в руках мужчин и от происходящей в цеху чертовщины, а страх Любы основополагался на чем-то еще, во всяком случае она увидела где-то за спиной у Соломонова нечто такое, что затмило собой даже ту смертельную опасность, что предсталяли собой двое целющихся друг в друга людей. Господи, что может быть смертоноснее оружия? Вайнштейн хотел посмотреть в ту сторону, куда рассширенными от ужаса глазами смотрела Люба, но для этого ему нужно было повернуть весь свой корпус, а Никита очень боялся даже пошевелиться.
– Так… – тем временем произнес завпроизводством Соломонов, обращаясь к стоящему напротив пижону. – Если бабла у тебя нет, то ты считаешь, что оно у меня. Значит, мать твою, ты не грохнешь меня. Ибо, грохнув меня, ты навсегда заткнешь мне глотку и никогда не узнаешь где деньги.
– И ты не выштрелишь в меня по той же причине, – ответил наш захватчик.
Они поймали взгляд друг друга и словно по команде перевели оба своих пистолета примерно на сорок пять градусов вниз. Теперь пистолет Брюквина был нацелен Соломонову точно в член, а его собственный половой орган оказался под прицелом начальника производства. В мгновение ситуация в корне изменилась.
– Я отштрелю тебе яйца, мудак! – прорычал Брюквин.
– Рискни, мать твою!
– Отштрелю! Лучше шкажи, где шпрятал бабло!
– Признайся, что боишься выстрелить, потому что мой палец дернеться и механически выстрелит в ответ!
– Не боюшь! – заявил Брюквин и сплюнул кровь. – Я ничего не боюшь!
– Так стреляй же тогда, черт тебя побери, твою мать! – почти крикнул Соломоново и зверски улыбнулся, ощетинив все свои прекрасные белые зубы. – Ссышь!
– А ты шам не штреляешь! Чего ты ждешь?
Вайнштейн с трудом сглотнул застрявший в горле ком. Сколько может продолжаться эта странная дуэль? Они оба реально готовы выстрелить, он видел это по их решительным взглядам и давно бы саданули, если бы не опасались ответного выстрела в собственные яйца.
– Гони бабло! – рычал один.
– Ты гони! – не сдавался другой.
А девушка Люба, преисполненная решительности в моменты моего спасения, совсем выпустила дух. Она таращилась на что-то за спиной у Соломонова и шепотом повторяла одни и те же слова: «Посланец из мира мертвых!», «Призрак!», «Что я наделала?», «Анюшечька, Анюша, убереги меня от него!», «Призрак вернулся!». Воспользовавшись моментом, когда круглолицый захватчик вел словесную перепалку с Соломоновым Вайнштейн тихонечко перевернулся на другой бок и всмотрелся туда, куда пялилась Люба. И увиденное им, окунуло его в новый ледяной омут практически смертельного страха. Слово «призрак», употребимое девушкой Любой подошло к увиденному лучше всего и у Никиты непроизвольно отвисла челюсть. Со стороны он выглядел как полный придурок, но сейчас ему до этого не было никакого дела. Вайнштейн вздрогнул и непроизвольно прижался к маленькой девушке. Они оба смотрели на воскресшего из мертвых человека – на Николая Авдотьева.
Около полутора лет назад Никита Вайнштейн лично потратил немало нервов и времени, чтобы обучить криворукого Авдотьева обращаться с подаренным ему айфоном. В его задачи входило научить человека, до того времени никогда не державшего в руках даже обычного кнопочного телефона делать фотографии и отсылать их на определенный электронный адрес, который Никита завел исключительно для принятия этих снимков. Ох, скольких усилий это стоило Вайнштейну! Сейчас ему даже вспоминать не хотелось, это был каторжный труд – всеми правдами и неправдами заставить Авдотьева работать разведчиком на родном пердприятии. И трудность состояла ни сколько в полном отсутствии способностей к обучению даже примитивным навыкам фотографирования на айфон, сколько в неожиданном для Вайнштейна авдотьевском вероисповедании, которое, как оказалось, было не подвластно ни каким мерам воздейсвтия извне. На этого старичка не действовали ни уговоры, ни материальные блага, к которым он был столь же равнодушен, сколь был упертым руководитель отдела развития ООО «Орфей», и по совместительству шеф Никиты – Владимир Нильсен, утверждающий, что только Авдотьев не вызовет в цеху «Дверей Люксэлита» ни малейших подозрений. Потому что все знали, что старик ни использует ничего более навороченного кроме сварочного аппарата, он криворук, дурен и сильно ограничен в развитии в области современных технологий. И вообще – тих и убог.
Когда же всеми правдами и неправдами Вайнштейну удалось-таки подкупить старичка, Никита совершенно справделиво потребовал у Нильсена премию и получил ее. Сам Нильсен признался, что его подчиненный совершил невозможное и его авторит в глазах Владимира Андреевича очень сильно поднялся. Фотографии из цеха полились нескончаемым потоком, «орфеевский» новоявленный шпион добросовестно делал свою работу и получал от Никиты обещанные деньги. Вайнштейн догадывался, что старику было очень стыдно перед своей совестью и своим Боженькой, он неоднократно повторял это открытым текстом, но Никита старался не терзать свою совесть сомнениями. Однако случилось непредвиденное обстоятельство – этой осенью кто-то подсунул Авдотьеву поленый алкоголь и бедняга вроде как помер. Старика вычеркнули из списков сотрудников ОАО «Двери Люксэлит» и у Вайнштейна больше не было разведчика. Собственно, поэтому Никита вызвался сам посетить фабрику.
Официально старик Авдотьев считался пропавшим без вести (неофициально – умершим и запорошенным в снегу до весенней оттепели), и Вайнштейн и Нильсен, и другие члены совета директоров «Орфея» приняли это как печальную данность. При этом сам гражданин Авдотьев стоял за спиной Константина Соломонова живой, хоть и выглядевший так, будто все эти четыре месяца подвергся физическим пыткам и лишениям.
– Твою мать! – кричал, тем временем Соломонов, целясь сопернику в пах. – Гони баблосы! Ты, сраный кусок дерьма! Я сейчас выстрелю, сука!
– Не бери меня на понт, урод! – отвечал Брюквин, совершенно справившись с непослушной челюстью и научившись заново произносить все звуки, зоть это и доставляло ему плохо скрываемую боль. – Я уже видел таких фраеров могу поспорить, что у тебя кишка тонка!
– У меня? – возмущался высокий начальник. – Ты меня плохо знаешь, дурак!
– Я прямо сейчас отстрелю тебе яйца! – угрожал Брюквин, попадая кровавой слюной Соломонову на одежду. Это злило заведующего производством ещё больше. – Прямо сейчас, козёл!
– Попробуй! Лучше сам попрощался со своими, мать твою!
– Последний раз повторяю – где спрятал бабло?
– Бабло у тебя, – настаивал Соломонов, – и если ты сейчас-же не скажешь, где оно, я, клянусь, выстрелю!
– Так стреляй!
– Готов?
– Ну!
И тем не менее никто не решался нажимать на спусковой крючок, при том, что оба мужика просто-таки исторгали решимость как электрощитовая гудение. Вайнштейн, будучи невольным свидетелем этой застопорившейся дуэли, где два стоящих в трёх метрах мужика целились друг другу в мошонки, отдал должное их выдержки. Ему бы хоть толика того самообладания, что было в избытке у обоих мужчин. «Хоть бы они оба грохнули друг друга!» – пожелал он им.
– Ну все, сука, – шипел тот, что был Брюквиным, – считаю до трёх! Если не признаешься – стреляю!
– Да я, мать твою, и считать не буду!
– Раз!
13:18 – 13:26
«Я не должен облажаться! После всего этого я просто обязан получить эти деньги, иначе мне не останется ничего иного как пустить себе пулю в лоб! – повторял и повторял себе Женя Брюквин, скрежеща ломаными зубами и сдерживая слёзы боли. – Я должен быть лучшим! Я лучший и я должен показать это миру! Я всего лишь должен отыскать фабричную кассу и унести её с собой. Ведь в этом нет ничего серхестестеного, это мне вполне под силу, надо только нажать на курок и отстрелить яйца этому кудрявому засранцу. И тогда он вмиг все расскажет, а я сниму на камеру его сопли, слезы и мольбы о милосердии и буду хохотать в голос каждый раз при пересмотре. Надо нажать на курок, без этого, боюсь, сраный управляющий так и будет продолжать играть в нападающего».