Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 89)

Брюквин не терял надежду на победу в этой битве нервов, но и Соломонов не сдавался, стальной статуей продолжая крепко стоять перед Женей и целиться в него из оружия. У Жени уже затекла ладонь, но он не терял лицо, не хватало ещё чтобы в кадре его рука предательски дернулась или задержала. Ни у одного суперзлодея в боевиках не дрожат руки, и у него не должны. Он не должен допустить ни малейшей критики со стороны интернет-пользователей, он будет отличным преступником, его будут ставить в пример, на этом ограблении будут учиться молодежь, он наберет миллионы просмотров! Только прежде чем выкладывать запись и сеть, придётся как следует поработать над её монтажом, очень много вырезать. Пусть останется мало, зато не будет ничего лишнего.

– Постройка… – вдруг произнёс Брюквин совсем другим голосом – не громким и вопрошающим, – а что это за пушка у тебя?

– Тебе не все равно? – вякнул Соломоновых, у которого желание заполучить бабло было прямо пропорционально желанию не выглядеть жертвой в глазах будущих зрителей. У него тоже, знаете ли, было чувство гордости. – Поменяться, мать твою, решил?

– Это, случайно, не «Десерт Игл»?

– И что? Ты ведь не будешь возражать, если твои яйца разлетятся от выстрела из пули именно этой модели?

– Ну да, это «Десерт Игл», –  Женя широко улыбнулся осколками передних зубов. Хорошо, что его налобная видеокамера не смотрит на него самого и не фиксирует его разбитые десны. – Не сочти за дерзость, но не мог бы ты ответить, как к тебе попал этот ствол?

– А у тебя, мать твою, есть прокурорская «корочка», чтобы задавать такой вопрос? Если есть, то показывай, не стеснялся, я все равно не поверю в её подлинность. А если нет «корочки», то катись со своим любопытством ко всем чертям!

– Грубо! – улыбался Женя. Угрозы целостности его писюна, а тем более жизни он больше не видел, зато отчётливо представил себе как пустить отобранные у Соломонова денюшки на воплощение одной из своих юношеских мечт. Он увидел себя в своей второй стеклодувной мастерской (не такой, какая у него была в пору его становления как личности, а как можно лучшей), выпускающей эксклюзивные новогодние шары, известные по всей стране и даже уходящие на экспорт и оседающие в самых известных коллекциях, выставляемых в знаменитых галереях. Или он будет скупать как можно больше самых прекрасных и дорогих деревьев бонсай (выращивать самому у него при всем желании не будет времени) и выставлять их фотографии в интернете с обязательной подписью, что эти экземпляры находятся в частной коллекции самого Евгения Брюквина. Пусть все японцы увидят и обзавидуются! – Если ты, сраный управляющий, заткнешь своё хлебало и послушаешь, что тебе скажет сам Женя Брюквина, то услышишь кое-что любопытное. А именно то, что вон за теми станками…

– Это шлифовка, – подсказал Соломонова.

– Пусть будет шлифовка, – быстро согласился Брюквин, у которого перед глазами уже шёл дождь из денежных купюр, которые он загребал голыми руками и передавал Мисс Мира из рук в руки, потом снимал их страстный с ней секс на видео и принимал восторженные комментарии завидующих неудачников. – Так вот за этой шлифовкой есть участок со стеклом, там валялся ящичек для инструментов, а в нем пистолет. Ведь это тот самый ствол? – ласково спросил Брюквин. – Сказать, откуда я про него знаю? Да потому что это мой ствол, я сам лично его купил у одного московского братка за семьдесят тысяч деревянных.

– Только не говори, что он не заряжен! – перебил его Соломонов. – Ты, мать твою, можешь рассказывать мне кучу сказок, но только не о том, что ствол не заряжен. Я проверил.

– Я и не говорю, что он не заряжен. Магазин полон. Это мой ствол, и прежде чем дать его в руки одному чуваку по прозвищу Точило, я сам своими собственными руками зарядил его. Зарядил его полностью, все семь патронов! Вставлял их один за одним, один за одним… Под мелодию из «Крестного Отца». Но, знаешь ли, дружище, я немного перестраховался и…

Женя Брюквин недоговорил.

Прозвучал оглушительный хлопок выстрела, отразившийся эхом от фабричных стен. Брюквин невольно дернулся, но усилием воли удержал равновесие. Дернулся и связанный чувак в куртке и очках, а мастерица Люба Кротова коротко взвизгнула.

Женя мгновение смотрел на дымящееся дуло все еще нацеленного на его пенис пистолета в крепко сжатой руке Константина Соломонова, потом поднял глаза на заведующего производством и увидел перекошенную ненавистью оскаленную рожу. Первым выстрелил Соломонов. Увидев результат выстрела, он нахмурился, перекосил лицо в злостной гриммасе и выстрелил повторно. Затем, полсекунды спустя, еще раз! Потом приподнял руку и не меняя позы, сделал три выстрела в область жениной груди, а потом, изменив еще немного угол вытянутой руки, еще дважды нажал на курок, целясь Брюквину в переносицу.

И еще три нажатия на спусковой крючок, отозвавшиеся глухим стуком. Патроны кончились.

Соломонов глубоко дыша, воззрился на дело рук своих.

Женя Брюквин стоял перед ним живой и невридимый. И целился в дуэлянта из своего пистолета.

– Ты не дослушал, – произнес он в наступившей оглушающей тишине, когда у всех собравшихся от выстрелов звенело в ушах. – Неужели ты подумал, что я доверюсь такому козлу как Точило? Впрочем, ты даже не знаешь о ком я говорю…

Соломонов еще трижды нажал на спусковой крючок, но патронов не осталось.

– Я прекрасно знал, что задумал Точило и не мог позволить ему иметь боевые патроны, иначе бы сам же и словил их своим лицом. Понимаешь, о чем я?

– Холостые! – выговорил Соломонов. – Холостые!

– Поэтому я бросил его там в ящичке! На нем были отпечатки Точилы, а теперь твои, братан!

– Ах ты, мать твою…

Женя считал себя абсолютным победителем. Мало того, что он прямо сейчас кончит Соломонова, потому что уже сообразил, что денег у него нет и в помине, так у него остается двое… нет, даже трое заложников, среди которых уж наверняка кто-то причастен к пропаже бабла. Например, очкарик. Кто он? Почему он молчит как рыба? Или та же самая Люба Кротова. Кто сказал, что она не в курсе? Или вон тот напоминающий Горлума мужичок, что трясется за спиной у Соломонова. Кто бы это ни был – Женя держал всех под своим контролем, теперь он владел ситуацией, а это значит, что рано или поздно бабло будет в его руках. Он не уйдет с фабрики без денег и если для этого придеться прибегать к садизму и пыткам, то он будет даже рад снять это на свою камеру. Это будет бомба ютьюба!

А сейчас надо быстренько избавиться от Соломонова, потому что этот кучерявый гад представляет реальную угрозу даже с бесполезным пистолетом. Женя широко улыбнулся и прицелился в лоб своему опешившему сопернику.

Все замерли и затаили дыхание, но вдруг откуда-то слева Женя услышал легкий стук и шорох одежды. Думая, что освободился кто-то из тех двух кого он сковал скотчем Женя чуть-чуть скосил взгляд и успел заметить молодого человека, чем-то расмахнувшегося. Не успел Женя Брюквин как-то среагировать, как в поле его зрения возникло размазанное скоростью красное пятно, в одно мгновение увеличенное, заслонив видимость снизу. «Огнетушитель!» – узнал Женя красное пятно и тут же почувствовал невероятной силы удар в челюсть, отозвавшийся взрывной болью, от которой он с нечеловеческим криком отлетел куда-то черт знает куда. Дальше он понимал очень плохо, зациклившись на непередаваемой боли во рту, которая сводила его с ума и напрочь лишила здравомыслия. Все замелькало вокруг, но от боли Женя ничего не понимал. Крики, выстрелы, удары, грохот. Кто стрелял? Видимо он! Палец жал на курок автоматически, выбирая цель чисто по мелькавшим пятнам и теням. Не важно в кого, Женя убивал всех. Он стрелял и стрелял, пока в пистолете не кончились патроны. Тогда он махал кулаками. В кого? Не понимал и не видел, для него существоавала только полыхающая боль во рту и некотролируемое чувство уничтожения всего вокруг. Кто-то бил его, но он не чувствовал ударов, только боль во рту. Его пинали и он, наверное, падал. Кровь лилась в глотку, чтобы не захлебнуться, он пил ее, глотая большими порциями, кашляясь и стеная от боли в челюстях.

Удары! Треск! Крики! Ругань!

Как наступило спасительное бесчувсвтие он не понял.

13:33 – 13:40

Пока старик Авдотьев и молодой Нилепин осматривали упавшую и скорчившуюся в неудобной позе между сборочными столами Любу Кротову Константин Соломонов приблизился к распластавшемуся навзничь гаденышу, назвавшемуся Евгением Брюквиным. Упавший не подавал признаков жизни, да это и не мудрено, вся нижняя половина лица превратилась в сремительно синеющую полумаску, свернутую в сторону и пускающую тягучие кровавые ручьи. Лева нехило его удалал огнетушителем, просроченным, к слову, еще в позапрошлом году. Соломонов осторожно протянул руку и потрогал нижнюю челюсть своего врага – она двигалась не так как должна, она мялась под пальцами и похрустывала раздробленными костными осколками. Константина Олеговича передернуло, если Брюквин не подох от болевого шока, то навсегда останется инвалидом с искуственной челюстью из титана, потому что то, что стало с его лицом ниже верхней губы теперь годилось разве что на костную муку для комбикорма. Впрочем, у Константина Олеговича ни малейшего желания впадать в сентиментальность по отношению к тому, кому готов был отстрелить ему мошонку и который сам почти нажал на курок и почти не изувечил Соломонова. Начальник производства отбросил свой бесполезный пистолет и выдернул из безвольной руки Брюквина его теплую пушку, быстро ощупал все карманы неудачливого дуэлянта и обнаружил запасную обойму в заднем кармане его синего полукомбинезона. Сноровистым движением пальцев Константин Олегович отщелкунл опустевший магазин и вставил полный.