Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 85)

Когда же они вдвоем вылезли из-за станка и заковыляли к автопогрузчику, старик в тяжелой засаленной телогрейке признался, что неподалеку от Кротовой лежит еще один человек. Леву будто доской огрело. Унимая сердцебиение, он спросил кто это и услышал, что это Константин Олегович Соломонов – начальник производства ОАО «Двери Люксэлит». Нилепину стало дурно, его зашатало и ему пришлось опереться о стену. Авдотьев доложил своему юному другу о состоянии их шефа и о том, что Бог прибрал его к себе и теперь тому никто не поможет.

Они вдвоем кое-как передвигались на слабых ногах, поддерживая друг друга. То Нилепин от бессилия, головокружения и сильной боли в различных частях тела, а особенно в брюшине, терял равновесие, спотыкался и норовил осесть на пол, то ранение в спине заставляло и без того скрюченного и старого Авдотьева сжиматься всем телом и цепляться искалеченными руками за что-то твердое. Так они и ковыляли в цеху, как двое раненых бойцов с поля боя.

Старик бормотал катехизис апологетики самобытного философа Григория Сковороды, обращался напрямую к Господу Богу и объяснял Леве, что духоборцы в число которых Коля себя причислял, не борются со Святым Духом, как можно было бы подумать, а, отрицая религиозную обрядовость, являются поборниками духа. Вообще-то Лева Нилепин ни о чем подобном Авдотьева не спрашивал, сейчас его не особо занимала религиозная принадлежность старика, но, тем не менее, чтобы не зацикливаться на своей боли и физических страданиях, Лева поддержал беседу, рассчитывая, что, выслушав Авдотьева, он после разъяснит тому свой реестр наименований яиц. От фаршированных икрой перепелиных ооцитов, до пасхальных тестикул Карла Фаберже. Задавая вопросы и даже заинтересовавшись, Лева Нилепин за период прохождения половины цеха узнал о Коле Авдотьеве не только услышанную ранее историю его псевдоотравления, но и то, что он «поклоняется Христу не мазанному, не писанному, а животворному», что будучи категоричным православным христианином до мозга костей и почитающий Господа Бога более всего на свете, Авдотьев, тем не менее ни разу в жизни ни ногой не ступал в церковь, никогда не совершал крестное знамение, ни знает ни единой молитвы, ни отмечает христианские праздники, не признает внешних отличий между людьми, воздерживается от злых мыслей и дел, отвергает любое оружие и стремление к обогащению, и истово верит в переселение душ.

– Ни копейки лишней не возьму! Рад был бы и не работать вовсе, ни чаю в сем занятии богоугодного, это есть эксплуатация одними рабами Божьими других, а перед Богом все равны, Левушка. Все мы сыновья его. Понимаешь? Однако и нищенствовать не хотел, был у меня грех на душе, не мог привыкнуть я к ограничению потребностей. Телец золотой портил душу мою, слаб я был перед ним, податлив современным бесовским соблазнам, – говорил Авдотьев, переступая своими полусогнутыми ножками по бетонному полу. – А вообще, по совести я живу, а не по церковным выдумкам. В церковь совесть моя ходить не велит, в ней святости ни на грош нету. Одни, прости Господи, понты!

– То есть у вашей секты совсем нет церквей? – спросил Нилепин.

– Очень даже неприятно мне слышать, Левушка, что ты меня к сектантам антихристовым приписываешь. Мы не секта, мы этноконфессиональная группа, – произнося это, Авдотьев даже поднял кривинький палец. – А церквей-то нет, почто они нам? Там Бог живет, где ты живешь! Там тебя слышит, где ты с ним говоришь! Как говорил Силуан Колесников – церковь не в бревнах, а в ребрах. Коли надо нам собраться, так мы соберемся где Богу угодно будет, хоть на кухне.

Авдотьев мог бы еще многое рассказать о своем вероисповедании, но, вдруг он остановился и сообщил, что кто-то увел стоящий вон там автопогрузчик.

– Там подле него, – он вытянул неразгибающуюся руку, – подле погрузчика голубка лежала. Любушка наша. Не мог я помочь ей, не в состоянии был, да и испужалась бы она, лик мой увидев пред очами своими. Пошел я за помощью к кочегару нашему Аркадьичу, он завсегда мужик справный, не отказал бы в помощи. Знаем мы друг друга. Хотел позвать его, а тут вот как приключилось – тебя повстречал.

– Да, к Аркадьичу лучше не ходить, – согласился нахмуренный Нилепин.

– Отчего так? Нешто, не помог бы? У него и аптечка справная есть.

– Не в этом дело. Он… ну это… занят был. Я был у него.

– Занят? Чем это? – кустистые брови поползли Коли Авдотьеву на лоб. Он не мог взять в толк, какое может быть дело важнее спасение жизни.

– Да это уже не важно, – быстро отмахнулся Нилепин, представляя себе, чтобы увидел вошедший в кочегарку Авдотьев. – Так ты говоришь, что вон там стоял погрузчик, а около нее лежала Кротова. А Соломонов – вон там неподалеку от слесарки. И ты никому не помог?

– Лева, я же тебе говорю – Константина Олеговича Господь Бог прибрал к себе, теперь ему помогут только молитвы за упокой. Царствие ему небесное. Только это… – Коля Авдотьев остановился. – Иди к Любови Романовне ты один, Левушка. Ежели она меня опять узрит глазками своими сердечными, то сызнова разумом померкнет, бедненькая. Нельзя мне ей показываться, Левушка. А тебя-то уж она не испужается. Уж как придет в себя она, тогда и растолкуй ей обо мне, скажи, что не призрак я, не дух, а раб Божий живой и во плоти. Тогда-то я и покажусь пред ней.

Юноша был с эти категорически не согласен, аргументируя это тем, что по цеху бегает вооруженный преступник и в целях безопасности лучше не разделяться и держаться вместе, а кроме того Лева ни шиша не умел оказывать первую медицинскую помощь и если придется это делать Кротовой, то он растеряется и как всегда накосячит. А сегодня его косяки слишком дорого обходятся. Сегодня, вообще не его день. Авдотьев-же проявил неожиданную смекалку и предположил, что если уж вооруженный преступник увидит их вместе вдвоем, то он двоих и кончит. В итоге старичок уговорил молодого и порешили сделать так: Нилепин окажет Кротовой посильную помощь, заключающуюся хотя бы в приведении ее в сознание и морально подготовит ее к Николаю Авдотьеву, вкратце объяснив ей суть вещей. Потом они, образовав триаду, идут помогать лежащей в стекольном участке Зинаиде Сфериной (если она еще жива), потом идут в раздевалку, где теоретически планируют встретить вылезшего из-под рухнувшего стеллажа Юрку Пятипальцева.

Сутулясь и держать за живот, Нилепин оставил старика в стороне за углом перегородки и пошел к своей мастерице. Путь пролегал точно через свалившейся стеллаж с разбросанными в разные стороны бобины пленки и перешагивая через железные конструкции, Лева лишний раз убедился, что от Патипальцева остались только кровавые следы. Где он сам Нилепин не знал, но надеялся, что обошлось без серьезных травм и его бородатый друг зализывает раны в раздевалке, дезинфицируя слюну вишневым виски. Если это так, то Лева на радостях подарит ему всю бутылку, пусть пьет хоть до дна, лишь бы жил.

Печалила его история с Зинаидой Сфериной, тот тип с усиками неплохо приложил ее рукояткой пистолета по затылку. Хоть женщина и отличалась крепким телосложением и толстой костью, но тем не менее удар мог бы стать критичным. Впрочем, все могло обойтись тоже потерей сознания или сотрясением мозга. Сейчас Лева проклинал себя за проявленную трусость когда прятался за своим станком ЧПУ. По всему цеху полно людей, которым нужна срочная помощь, а он как кролик в норке прятался от охотника.

Слово «охотник» заставило Леву похолодеть и невольно сжаться еще сильнее. Вооруженный бандит где-то в цеху и его выстрел может прозвучать из любой точки. Не стоит об этом забывать.

Лева преодолел упавший стеллаж, перешагнул через несколько искореженных и погнутых конструкций и вышел к тому месту, где по словам Авдотьева стоял автопогрузчик и лежала Кротова. Не было ни того ни другой. Небольшая лужица вытекшего масла свидетельствовала о том, что погрузчик действительно стоял здесь не так давно, но теперь его не было. Нилепин на всякий случай повертелся вокруг, заглянул в разные места, осмотрелся и удовлетворившись тем, что никому помогать не придется и что Люба Кротова пришла в себя без постороннего вмешательства, решил дойти до тела умершего Константина Олеговича. Авдотьев сказал, что тот умер и Нилепин хотел засвидетельствовать это своими глазами. Пройдя несколько метров вдоль помещений – токарки, компрессорной, бытовки и подходя к слесарке, Лева не увидел никакого трупа. Только пятно вонючей кашки, зловонье от которой он приметил еще на подходе к поваленному стеллажу.

«Замечательно! Ни одного тела! Значит все встали и ушли! Ну, Коля, ну сказочник! – подумал Нилепин и облегченно выдохнул. – Было бы неплохо, если бы они втроем собрались-бы, пришли сюда и помогли мне. А то мне чего-то совсем худо. Однако осталась Зина, надо идти к ней». Он заглянул в слесарку, где разлетевшимися бобинами пленки были выбиты стеклянные окна и, убедившись, что и в ней никого нет, повернул свои стопы обратно к оставленному в отдалении Коле Авдотьеву. Только кое-что увиденное заставило его скрыться за колонну.

Там, где он оставил старичка дожидаться своего триумфального выхода перед очи мастерицы Любови Романовны стоял само его высокопревосходительство начальник производства Константин Олегович Соломонов. И он был живее всех живых, всем своим крепким видом опровергая авдотьевские росскозни о том, что он лежал на полу насмерть захлебнувшийся рвотными массами. Ничего подобного! Соломонов крепко подпирал стопами длинный прямых ног плоскость бетонного пола, дышал ровно, спину держал прямо и умирать в ближайшее время не собирался. А Авдотьев сидел перед ним на коленях, обнимал его ноги, прижимался к ним небритыми щеками и слезно причитал: